Глава 4

Я не спала до рассвета.

Лежала на кровати, смотрела в потолок и слушала, как за стеной, в гостиной, ходит Николас. Его шаги были тяжёлыми, мерными, как маятник. Он не ложился. Он тоже не спал. Мы разделяла тонкая каменная стена, и я чувствовала его беспокойство кожей — или тем странным даром Файервидов, который начинал обостряться в этом проклятом месте.

Кольцо на пальце пульсировало.

Тёплое. Живое. Почти разумное.

«Оно защищает вас», — сказал Николас. Но от чего? От теней? От проклятия? От него самого?

Я повернулась на бок и уставилась в стену.

— Завтра, — прошептала я. — Завтра я получу ответы. Все.

Утро пришло серое и промозглое.

За окном моросил дождь — тот самый, бесконечный, северный дождь, который, казалось, шёл здесь всегда, даже когда солнце стояло в зените. Капли барабанили по стеклу, и этот звук въедался в голову, как заноза.

Я встала раньше служанок.

Сама зажгла камин — щелчком пальцев заставила огонь взреветь, вбирая тепло из воздуха (слабая магия, почти бесполезная, но сегодня она давала мне иллюзию контроля). Сама налила воды из кувшина и умылась, глядя в тусклое зеркало.

В зеркале отражалась чужая женщина.

Не та Азалия, которая три недели назад смеялась с сёстрами в саду Файервида. Не та девушка, которая мечтала о любви, о нежности, о муже, который будет смотреть на неё с обожанием.

В зеркале смотрела графиня Бейвуд.

С кругами под глазами. С искусанными в кровь губами. С глазами, которые видели слишком много за четыре дня.

— Ты справишься, — сказала я себе. — Ты дочь Файервида. Твоя прабабка сожгла армию. Ты сможешь пережить одного проклятого графа.

Я почти поверила.

Николас ждал меня в гостиной.

Он сидел на диване — том самом, на котором собирался спать, но так и не лёг — и смотрел на дверь моей спальни. Его камзол был измят, волосы растрёпаны, щетина стала гуще. Он выглядел как человек, который провёл ночь в аду.

— Доброе утро, милорд, — сказала я, выходя к нему.

Он встал.

— Вы спали?

— Нет.

— Я тоже.

Мы смотрели друг на друга.

Тишина между нами была плотной, как смола.

— Вы сказали, что расскажете, что видели в башне, — напомнил он.

— Расскажу. Но сначала — завтрак. Я не разговариваю на пустой желудок.

Он хотел возразить — я видела, как дёрнулась его челюсть, как сжались кулаки. Но он сдержался.

— Хорошо, — сказал он. — Завтрак.

Он хлопнул в ладоши, и из тени вынырнул слуга — тот самый бледный парень, чьё имя я так и не узнала.

— Завтрак для графини, — приказал Николас. — И кофе. Чёрный. Крепкий.

Слуга поклонился и исчез.

Мы сели за маленький столик у окна — единственный предмет мебели в гостиной, который выглядел новым и дорогим. Может быть, Николас поставил его специально для меня. Или он стоял здесь всегда, просто я не замечала.

— Вы не будете есть? — спросила я.

— Я не голоден.

— Вы никогда не голодны. Это проклятие?

Он помолчал.

— Отчасти.

— Какая отчасть?

— Я не хочу говорить о проклятии. Я хочу говорить о башне.

Я взяла чашку кофе, которую принёс слуга (он поставил её передо мной с такой осторожностью, будто она могла взорваться), и сделала глоток.

Кофе был горьким. Обжигающим. Идеальным.

— В башне есть комната, — сказала я, глядя на тёмную поверхность напитка. — Круглая, без окон. В центре — стол. На столе — книга. Такая же, как гримуар, который я нашла в Файервиде, но открытая на другой странице.

Николас замер.

— Что там было написано? — спросил он тихо.

Я подняла на него глаза.

— Вы знаете. Вы всегда знали.

— Я хочу услышать это от вас.

— Второй способ снять проклятие, — сказала я медленно, чеканя каждое слово. — Не проклясть мужа. Не умереть от его руки. Полюбить. Взаимно. Искренне. Любовь убивает проклятие, потому что оно не может переварить настоящую любовь.

Николас смотрел на меня.

В его глазах не было удивления. Не было страха. Только пустота — та самая, которую я видела в день свадьбы. Но теперь я знала: эта пустота — маска. Он надевал её, когда не хотел показывать, что чувствует на самом деле.

— Это правда, — сказал он. — Я знал это с самого начала.

— Тогда зачем вы женились на мне? — спросила я. — Зачем привезли сюда, в этот серый замок, полный волчьих шкур и старых проклятий? Зачем установили правила, которые только пугают? Вы хотите, чтобы я вас полюбила?

Он молчал так долго, что я уже решила — не ответит.

Потом сказал:

— Я хочу, чтобы вы жили, Азалия. А для этого мне нужно, чтобы вы меня полюбили. Или чтобы я умер. Третьего не дано.

— Вы могли не жениться на мне, — возразила я. — Вы могли найти женщину, которая полюбила бы вас сама. Без принуждения. Без контракта.

— Искал, — сказал он. — Семь лет. Объехал полмира. Встретил сотни женщин. Ни одна не смотрела на меня так, как вы.

— Как?

— Как на человека. А не как на проклятие.

Я сделала ещё глоток кофе.

Он обжёг горло.

— Я смотрела на вас как на врага, милорд. Вы ошиблись.

— Нет, — он покачал головой. — Враг — это тот, кого можно победить. А вы смотрели на меня как на равного. Как на того, кто может быть опасен, но с кем можно иметь дело. Я этого не заслужил. Но я хотел этого. И хочу до сих пор.

Я поставила чашку.

— Вы говорите красиво, Николас. Но красивые слова не снимают проклятий. Не дарят любви на заказ.

— Я знаю.

— И вы знаете, что я не могу полюбить вас по приказу.

— Знаю.

— И вы знаете, что если я не полюблю вас, мы оба умрём?

Он кивнул.

— И всё равно женились.

— Всё равно, — повторил он.

Я смотрела на него, и внутри меня боролись два чувства. Гнев — за то, что он втянул меня в эту смертельную игру без моего согласия. И странное, необъяснимое уважение — за то, что он признавал это. Не оправдывался. Не врал. Просто сказал: да, я знал, да, я рискнул, да, я сделал это, потому что другого выхода не было.

— Я не могу обещать, что полюблю вас, — сказала я наконец.

— Я не прошу обещаний, — ответил он. — Я прошу времени.

— Сколько?

— Столько, сколько понадобится. Или сколько осталось.

— А если осталось мало?

Он улыбнулся.

Впервые за всё время. Не широко, не радостно — горько, криво, почти болезненно. Но улыбнулся.

— Тогда будем жить быстро, — сказал он.

Завтрак кончился.

Кофе выпит. Разговор о башне и любви повис в воздухе, как недосказанная фраза. Николас ушёл по делам — в замке был управляющий, который ждал его с докладом, и я осталась одна.

Одна со своими мыслями.

Одна с кольцом на пальце.

Одна с решением, которое созрело во мне за эту бессонную ночь.

Я не буду ждать.

Не буду сидеть в своих покоях и надеяться, что любовь придёт сама, как гостья, которую не звали. Не буду притворяться, что меня устраивает роль жертвы, которую принесли на алтарь чужого проклятия.

Я буду действовать.

Я узнаю всё о Николасе. О его прошлом. О его жёнах. О проклятии, которое съедает его заживо. Я найду способ выжить — с любовью или без неё.

Но сначала нужно было вернуться в башню.

При свете дня.

Когда тени спят.

Я подождала, пока суета в замке утихнет. Утро перешло в день, день — в ранний вечер. Слуги разносили обед, убирали покои, чистили конюшни. Николас был в восточном крыле — я слышала его голос, когда проходила мимо кабинета. Он говорил с кем-то о налогах, о поставках зерна, о чём-то скучном и мирском.

Мирская жизнь продолжалась, даже когда проклятие висело над замком как дамоклов меч.

Я надела тёплый плащ — синий, почти чёрный, чтобы сливаться с тенями, — сунула кинжал в потайной карман проверила, что фонарь на месте (магический огонь внутри слабо мерцал, но не гас). И выскользнула в коридор.

Чёрный ход для слуг был пуст.

Я прошла мимо кухонь — оттуда пахло хлебом и жареным мясом, и мой желудок предательски заурчал (я почти не ела за завтраком, слишком нервничала). Мимо кладовых — там кто-то возился, и я прижалась к стене, затаив дыхание, пока шаги не стихли.

Восточная башня.

Она стояла передо мной, серая и массивная, как прежде. Дверь была заперта — три замка, которые я открыла магией прошлой ночью, снова были на месте. Кто-то запер их после меня. Николас? Или кто-то другой?

— Открывайтесь, — прошептала я, касаясь замков.

Ничего.

— Открывайтесь, — громче.

Тишина.

Я ударила кулаком по двери.

— Проклятье!

Моя магия не работала. Или работала, но не так, как прошлой ночью. Что изменилось? Я сама? Или башня? Или проклятие, которое чувствовало, что я пришла не смиренно просить, а требовать?

Я стояла перед запертой дверью и чувствовала, как отчаяние поднимается из желудка в горло.

— Не сейчас, — сказала я себе. — Ты не можешь сдаться сейчас.

Я сделала глубокий вдох и закрыла глаза.

Магия Файервидов была слабой, но она была. Я могла зажигать огонь. Могла чувствовать правду. Могла… чувствовать тепло жизни.

Я прижала ладонь к замку.

И почувствовала.

Замки были холодными — мёртвый металл, без магии, без жизни. Но за ними, за дверью, за каменной стеной башни, билось сердце.

Живое.

Чужое.

Страшное.

Я отдёрнула руку.

— Моргана? — прошептала я.

Замки щёлкнули.

Все три.

Одновременно.

Дверь приоткрылась сама собой, с тем же жалобным скрипом, что и прошлой ночью.

Я шагнула внутрь.

На этот раз я не пошла наверх.

Я пошла вниз.

Туда, где пахло сладким мёдом и металлом. Туда, где, как мне казалось, хранились самые страшные секреты этого замка.

Лестница вниз была крутой и скользкой.

Ступени покрывал мох — зелёный, влажный, живой. Я ступала осторожно, держась за стену, которая была холодной и липкой, будто её облили чем-то сладким.

Внизу было темно.

Мой фонарь горел едва-едва, освещая не больше двух шагов передо мной.

Я считала ступени.

Сорок.

Восемьдесят.

Сто двадцать.

Сто пятьдесят три.

Лестница кончилась.

Я стояла перед коридором.

Узким, низким, с потолком, который, казалось, давил на плечи. Стены здесь были не каменными — деревянными. Старыми, тёмными, с вырезанными на них знаками.

Руны.

Сотни рун.

Они горели слабым красным светом, когда я проходила мимо, и гасли у меня за спиной, будто коридор дышал.

Я пошла вперёд.

Коридор петлял, сворачивал, раздваивался. Я выбирала наугад — левый поворот, правый, снова левый. Я не знала, куда иду. Я знала только, что должна найти то, что искала.

Что я искала?

Ответы.

Правду.

Причину, по которой Николас женился на мне.

Причину, по которой три женщины умерли в этом замке до меня.

Коридор кончился.

Я стояла перед дверью.

Она была маленькой — не выше моего плеча. Железной, ржавой, с ручкой в виде черепа. Не волка, не человека — черепа, с пустыми глазницами, которые смотрели на меня.

Я взялась за ручку.

Дёрнула.

Дверь открылась с визгом, похожим на крик.

За ней была комната.

Маленькая, квадратная, без окон. Стены — голый камень. Пол — земляной, утрамбованный. В углу — что-то, накрытое рваной тканью.

Я подошла ближе.

Дёрнула ткань.

И замерла.

Это был портрет.

Большой, в полный рост, в тяжёлой деревянной раме, почерневшей от времени. На портрете была изображена женщина.

Молодая.

Красивая.

Мёртвая.

Я не преувеличиваю. Художник, писавший этот портрет, изобразил её уже мёртвой. Её кожа была серой, как пепел. Глаза — открытыми, но пустыми, как у куклы. Волосы — разметались по подушке, на которой она лежала.

На шее у неё было кольцо.

Такое же, как у меня.

Чёрное, матовое, с бесцветным камнем.

Но её кольцо было расколото.

Трещина прошла через камень, через оправу, через сам металл — будто кто-то ударил по нему молотом.

На шее женщины была рана.

Глубокая. Резаная. От уха до уха.

Кровь натекла на подушку, на платье, на пол.

И в этой крови, на холсте, кто-то написал одно слово.

«Прости».

Я отшатнулась.

Споткнулась о край кровати, которой в комнате не было — портрет стоял на полу, прислонённый к стене, и мне показалось, что женщина на нём смотрит на меня.

Смотрит пустыми глазами.

И просит.

Не прощения.

Мести.

— Кто она? — прошептала я.

Голос ответил из темноты.

— Первая жена Николаса. Леди Элеонора Бейвуд. Умерла в день свадьбы.

Я обернулась.

В дверях стояла женщина.

Старая, сгорбленная, с лицом, изрезанным морщинами, как старая карта. Она была одета в чёрное платье — простое, грубое, монашеское. На голове — чёрный платок, из-под которого выбивались седые пряди.

— Кто вы? — спросила я.

— Я — ключница, — сказала она. — Хранительница этой башни. Или её пленница — как посмотреть.

— Вы Моргана?

Старуха рассмеялась.

Кашляющим, сухим смехом, похожим на треск старой бумаги.

— Нет, дитя. Моргана умерла триста лет назад. Я — её последняя служанка. Или её тень. Или её память. Я сама не знаю уже.

— Как вас зовут?

— Агнес, — сказала она. — Меня зовут Агнес. И я ждала тебя, Азалия.

Я почувствовала, как по спине пробежал холодок.

— Ждали? Почему?

— Потому что ты — первая за сто лет, кто пришёл сюда не за проклятием. Ты пришла за правдой.

Она подошла к портрету и провела рукой по раме.

— Элеонора была хорошей девочкой. Молодой, глупой, влюблённой. Она сама хотела выйти за Николаса. Сама попросила своего отца о помолвке.

— И что случилось?

— Проклятие, — сказала Агнес. — В день свадьбы, когда они обменялись кольцами, она посмотрела в глаза тени на стене. Нечаянно. Просто подняла взгляд. И тень вошла в неё.

— И она умерла?

— Она убила себя, — сказала Агнес. — Взглянула в зеркало, увидела в своём отражении Моргану и перерезала себе горло. Николаус нашёл её через час. Он держал её в руках и плакал. А потом похоронил и не женился десять лет.

Я смотрела на портрет.

На рану на шее.

На расколотое кольцо.

— А вторая жена? — спросила я.

— Изабель, — сказала Агнес. — Её привёз отец Николаса. Силой. Она ненавидела его. Она прокляла его искренне, всей душой. И он убил её, когда проклятие начало пожирать его заживо. Она не хотела умирать. Но проклятие не спрашивает.

— А третья?

— Третья? — Агнес подняла бровь. — Третьей не было. Только ты.

— Но слуги говорили…

— Слуги врут, — перебила Агнес. — Или не знают правды. Вторая жена была последней. После неё Николас поклялся, что больше никогда не женится. Но проклятие требовало. Оно всегда требует. И ты появилась.

Я сделала шаг назад.

— Я появилась, потому что мой отец продал меня.

— Нет, — Агнес покачала головой. — Ты появилась, потому что Николас увидел твой портрет и понял: это она. Та, кто может его спасти. Не проклятием, не смертью. Любовью.

— Он не знал, что я его полюблю.

— Он надеялся.

Я посмотрела на портрет Элеоноры.

На её пустые глаза.

На её расколотое кольцо.

— Если я посмотрю в глаза тени, я тоже умру?

— Если ты посмотришь, когда не готова — да, — сказала Агнес. — Но если ты посмотришь, когда полюбишь и будешь любима… тень может отпустить тебя.

— Отпустить?

— Ты не умрёшь. И проклятие исчезнет. И тень уйдёт. Искать другое тело. Другую семью. Другую боль.

Я сжала кулаки.

— А если я не полюблю?

Агнес посмотрела на меня долгим, печальным взглядом.

— Тогда ты умрёшь. Так же, как Элеонора. Или как Изабель. Или как ещё сотня женщин до них, чьи имена никто не помнит.

— Почему вы мне это говорите?

— Потому что я устала, — сказала Агнес. — Я стерегу эту башню сорок лет. Сорок лет я смотрю, как женщины приходят и уходят. Как они умирают. Как плачет Николас, когда никто не видит. Я хочу, чтобы это кончилось. Кончилось по-настоящему. С любовью. С победой.

Она взяла меня за руку.

Её пальцы были холодными, как лёд.

— Полюби его, Азалия, — прошептала она. — Полюби, или освободи его. Но не оставляй так. Не оставляй умирать в одиночестве.

Я хотела сказать, что не могу полюбить по приказу.

Хотела сказать, что я не кукла, которой можно приказать чувствовать.

Но слова застряли в горле.

Потому что я смотрела на портрет Элеоноры.

На её расколотое кольцо.

На слово «прости», написанное кровью.

И думала о Николасе.

О его седых волосах.

О его дрожащих руках.

О его голосе, когда он сказал: «Я не хочу вашей смерти, Азалия».

Он не хотел моей смерти.

Он хотел моей жизни.

И любви.

Пусть даже купленной ценой страха.

Я выдернула руку из пальцев Агнес.

— Спасибо, — сказала я. — За правду. За предупреждение. Но я буду решать сама.

— Конечно, дитя, — кивнула Агнес. — Только ты и можешь решать. Никто другой.

Я повернулась и пошла прочь.

Из комнаты с портретом.

Из подземелья.

Из башни.

Я шла быстро, не оглядываясь, и ступени под моими ногами скользили, и стены дышали рунами, и где-то в глубине башни кто-то плакал.

Женщина.

Моргана.

Или Элеонора.

Или я сама.

Я выскочила из башни, как из огня.

Дверь за мной захлопнулась сама собой. Замки щёлкнули — три раза, громко, окончательно.

Я стояла во внутреннем дворе, дрожа, задыхаясь, сжимая в кулаке фонарь, который почти погас.

Небо было серым.

Дождь моросил.

Николас стоял в десяти шагах от меня.

С мокрыми волосами, прилипшими к лицу. С глазами, в которых не было пустоты — одна боль.

— Ты была там, — сказал он. Не спросил. Утвердил.

— Была, — ответила я.

— Видела её?

— Элеонору? Да.

— И Агнес?

— И её.

Он сделал шаг ко мне.

Ещё один.

Теперь мы стояли так близко, что я чувствовала запах его одежды — промокшей шерсти, дыма, чего-то горького.

— Что ты решила? — спросил он.

Я смотрела на него.

На его седые виски.

На его мокрое лицо.

На его дрожащие губы.

Он боялся.

Не проклятия.

Не смерти.

Моего ответа.

— Я решила не ждать, — сказала я. — Не ждать, когда проклятие убьёт тебя. Не ждать, когда тень войдёт в меня. Не ждать, когда любовь случится сама собой.

— Что ты решила? — повторил он.

— Я решила действовать, — сказала я. — Я узнаю всё о проклятии. Я найду способ его снять — с любовью или без неё. Я не стану твоей жертвой, Николас Бейвуд. Я стану твоим союзником. Или твоим врагом. Но не жертвой.

Он смотрел на меня.

Долго.

Так долго, что дождь успел промочить меня до нитки, а ветер — растрепать волосы.

Потом он сказал:

— Хорошо.

И протянул мне руку.

Я взяла её.

Его ладонь была холодной.

Но под холодом — под кожей, под мышцами, под костями — горел огонь.

Живой.

Человеческий.

Тот, который проклятие не могло потушить.

— Пойдём, — сказал он. — Я покажу тебе библиотеку. Настоящую. Ту, где книги не врут.

Библиотека Бейвудов находилась в подвале.

Не в восточной башне, не в западном крыле. Под землёй, глубоко, там, где воздух был сырым и тяжёлым, а книги пахли не пылью, а кровью.

Я ожидала увидеть пыльные стеллажи и кожаные кресла.

Вместо этого я увидела склеп.

Библиотека была круглой, с высоким сводчатым потолком, на котором были нарисованы звёзды. Не настоящие, конечно, но очень похожие — они мерцали слабым серебряным светом, и казалось, что мы стоим под открытым небом.

Стены были уставлены книгами.

Тысячи книг.

Некоторые были такими старыми, что их корешки рассыпались в труху. Некоторые — новыми, в кожаных переплётах, с золотым тиснением.

В центре комнаты стоял каменный алтарь.

На алтаре — раскрытая книга.

Та самая, из башни.

Как она оказалась здесь?

— Я перенёс её после того, как ты ушла, — сказал Николас, читая мой вопрос. — Агнес помогла. Вместе мы можем снять книгу с алтаря, но только ненадолго. Ты должна прочитать то, что там написано. И запомнить. Других записей не будет.

Я подошла к алтарю.

Книга была открыта на середине.

Не на странице о любви.

На другой.

Более страшной.

«История проклятия Вдовьего венца. Полная версия».

Я начала читать.

Моргана Бейвуд не была ведьмой. Она была жрицей древнего культа, того, что поклонялся не богам, а теням. Она вышла замуж за графа Бейвуда не по любви — её продали отец, как и меня. Но в отличие от меня, она была слабой. Она боялась. Она ненавидела.

Проклятие родилось из её ненависти.

В день, когда муж избил её (впервые, но не в последний раз), она призвала тень. Тень, которая жила в стенах замка с незапамятных времён. Тень обещала ей защиту — в обмен на кровь.

Моргана согласилась.

Тень вошла в неё.

Она перестала быть человеком. Она стала проклятием.

И в этом проклятии — в этом тёмном, голодном, бесконечном проклятии — она заточила своего мужа, его детей, его внуков, его род.

На триста лет.

На тысячу лет.

Навсегда.

Если только кто-то не разорвёт круг.

Любовью.

Единственным, чего тень не может переварить.

Я подняла глаза от книги.

— Ты знал это всё? — спросила я Николаса.

— Знал, — сказал он.

— Знал, что тень — это не проклятие. Тень — это Моргана. Женщина, которая стала монстром, потому что её никто не любил?

— Знал.

— И ты женился на мне, надеясь, что я полюблю тебя так сильно, что тень исчезнет?

— Да.

Я закрыла книгу.

— Ты идиот, Николас Бейвуд, — сказала я. — Настоящий, проклятый идиот.

Он моргнул.

— Почему?

— Потому что любовь не рождается из надежды. Она рождается из поступков. Из доверия. Из того, что один человек рискует собой ради другого. А ты пока не рискнул ничем. Ты только устанавливал правила. И запрещал. И молчал.

Он хотел что-то сказать, но я подняла руку.

— Но, — сказала я, — ты привёл меня сюда. Ты показал мне правду. Это первый шаг.

Он смотрел на меня.

— И что будет вторым?

— Вторым будешь ты, — сказала я. — Ты расскажешь мне всё. О себе. О своём детстве. О своих жёнах. О том, чего ты боишься. О том, что любишь. Всё. Без утайки.

— Это много времени, — сказал он.

— У нас есть время, — ответила я. — Или нет. Но я хочу знать, кто ты, Николас Бейвуд. До того, как решу, могу ли тебя полюбить.

Он стоял передо мной, мокрый, уставший, с кругами под глазами и седыми висками.

И в его глазах — в первый раз за всё время — я не увидела пустоты.

Я увидела надежду.

— Хорошо, — сказал он. — Я расскажу.

Библиотека мерцала звёздами на потолке, и каменные стены слушали, как двое проклятых людей пытаются построить что-то на руинах.

Я села в кресло.

Николас сел напротив.

И он начал рассказывать.