Глава 5

Три дня прошло с тех пор, как я спустилась в подземную библиотеку и заставила Николаса Бейвуда говорить.

Он говорил.

Много. Отрывисто. С болью, которую не мог скрыть, даже когда пытался.

Он рассказывал о своём детстве — холодном, одиноком, без матери (она умерла, рожая его) и без отца (тот был занят войной, охотой, проклятием — в общем, всем, кроме сына). О первой любви — деревенской девушке, которую его отец выгнал со словами «ты не достоин простых радостей, мальчик, ты Бейвуд, твоя жена умрёт». О первом убийстве — в шестнадцать лет, на границе, когда он зарубил северного разбойника и потом три дня не мог есть, потому что мясо пахло кровью.

Он рассказывал о проклятии — как оно проснулось в нём в восемнадцать, когда отец умер, а он стал графом. Как оно жгло его изнутри, как требовало жертву, как шептало по ночам: «Женись, Бейвуд. Женись, или умрёшь».

Он рассказывал о первой жене — Элеоноре. Как она сама пришла к нему, как улыбалась, как пахла ландышами. Как умерла в день свадьбы, перерезав себе горло, потому что тень вошла в неё, а она не смогла с этим жить.

— Я держал её в руках, — сказал он тогда, в библиотеке, глядя в пол. — Она была ещё тёплой. Её кровь текла по моим пальцам. И я поклялся, что больше никогда никого не подпущу к себе так близко.

— Поклялся и нарушил клятву, — сказала я. — Ты женился во второй раз.

— Отец заставил, — ответил он. — Привёз Изабель из соседнего герцогства, связал её по рукам и ногам магически принудил выйти за меня. Она ненавидела меня. Я её не винил. Она прокляла меня на второй день после свадьбы — искренне, от всей души. И проклятие всё равно её убило.

— Ты убил её? — спросила я прямо.

Николас поднял на меня глаза.

В них была такая боль, что у меня перехватило дыхание.

— Я заколол её кинжалом, когда она бросилась на меня с ножом, — сказал он. — Проклятие свело её с ума. Она не узнавала меня. Она видела во мне чудовище. И я убил её. Потому что если бы не убил, она убила бы меня. А проклятие не позволяет мне умереть от чужой руки. Только от своей. Или от руки жены.

Три дня.

Я слушала его.

И с каждым часом, с каждой историей, с каждой деталью я понимала: он не чудовище.

Он человек.

Сломанный, запуганный, загнанный в угол человек, который готов на всё, лишь бы выжить.

Но это знание не делало его менее опасным.

Опасность не всегда приходит в обличье монстра. Иногда она приходит в обличье сломанного человека, который слишком отчаянно хочет жить.

—

На четвёртый день после разговора в библиотеке я поняла, что пассивное ожидание меня убивает.

Я сидела в своих покоях, смотрела в окно на серое небо и думала.

Николас рассказал мне правду. Всю — или почти всю. Он был честен. Он был открыт. Он был… почти человечным.

И это бесило меня больше, чем его молчание.

Потому что молчаливого врага можно ненавидеть. А говорящего — нет.

Я злилась на него за то, что он заставлял меня видеть в нём человека.

Я злилась на себя за то, что начинала его жалеть.

И я злилась на весь этот проклятый замок, на серые стены, на волчьи шкуры, на дождь, который шёл уже вторую неделю, на тишину, которая давила на уши.

Мне нужно было что-то сделать.

Что-то, что вернёт мне контроль.

Что-то, что покажет Николасу, что я не беззащитная жертва, которую можно запереть в золотой клетке (серой клетке, чёрной клетке — какая разница).

Что-то, что заставит его показать свои истинные цвета.

—

План созрел к вечеру.

Я спустилась в большой зал — туда, где слуги накрывали ужин. Николас ещё не пришёл — он был в кабинете с управляющим, решал какие-то хозяйственные вопросы.

В зале, у камина, стоял капитан стражи.

Я видела его раньше — мельком, в день приезда, когда он проверял ворота. Высокий, широкоплечий, с рыжими усами и добрыми глазами. Его звали… кажется, лейтенант Рональд? Или капитан Рональд? Я не запомнила.

Сегодня он был без доспехов — в простой кожаной куртке и штанах, заправленных в сапоги. У камина он грел руки, смотрел на огонь и, кажется, о чём-то мечтал.

Я подошла к нему.

— Добрый вечер, капитан.

Он обернулся.

Его лицо — открытое, веснушчатое, с добрыми морщинками у глаз — выразило удивление.

— Ваша милость, — он поклонился. — Я не ожидал…

— Не ожидали, что графиня спустится к ужину? — я улыбнулась. Той самой улыбкой, которую моя мать называла «кокетливой мордашкой» и которую я ненавидела, потому что она была фальшивой. — Я тоже. Но мне надоело сидеть в четырёх стенах.

— Понимаю, — кивнул он. — Замок Бейвуд не славится уютом. Особенно для южных леди.

— Вы бывали на юге?

— Служил в королевской гвардии три года, — сказал он. — Потом меня пригласил граф Бейвуд. Сказал, что северный воздух полезен для лёгких.

Я тихо рассмеялась.

— Полезен? Он убивает.

— Это тоже полезно, — улыбнулся он. — Умирая, начинаешь ценить жизнь.

Мы смотрели друг на друга.

Он был приятным. Не красивым в той болезненной, измученной манере, как Николас. Просто приятным — как тёплый хлеб, как свежее молоко, как что-то безопасное и человеческое.

— Вы не боитесь проклятия, капитан? — спросила я.

Он пожал плечами.

— Боюсь. Но работа есть работа.

— И вы не боитесь графа?

— Граф — хороший человек, — сказал он. — Тяжёлый, но справедливый. С ним можно иметь дело.

— Даже несмотря на то, что его жёны умирают?

Рональд помолчал.

— Я не знаю всех обстоятельств, ваша милость. Но я знаю, что граф Бейвуд не убийца. И не монстр. Он просто человек, которому не повезло.

— И вы не боитесь, что не повезёт и вам? Если вы будете слишком близко к нему?

— Моя работа — быть близко к нему, — сказал он. — Если проклятие захочет меня забрать — оно заберёт. Но я не буду прятаться в страхе.

Я смотрела на него и думала: почему ты не муж мне, капитан? Почему я вышла замуж за мрачного проклятого графа, а не за этого доброго, открытого человека с рыжими усами?

Потому что мир несправедлив.

И потому что мне нужно было кое-что проверить.

Я сделала шаг к нему.

— Капитан, — сказала я, понизив голос. — Вы могли бы показать мне замок? Я здесь всего несколько дней, и всё ещё путаюсь в коридорах.

Он смотрел на меня с лёгким недоумением.

— Граф велел, чтобы вы не…

— Граф не мой тюремщик, — перебила я. — Он мой муж. Это разные вещи. И я не прошу показывать мне восточную башню или подземелье. Просто… главные залы. Библиотеку. Может быть, оружейную.

Рональд колебался. Я видела это по его лицу — борьбу между долгом перед графом и естественным человеческим желанием помочь молодой женщине, которая выглядит потерянной.

— Пожалуйста, — добавила я и коснулась его локтя.

Лёгкое прикосновение. Почти невинное.

Рональд покраснел.

— Хорошо, — сказал он. — Но только пока граф в кабинете. Если он увидит…

— Он не увидит, — улыбнулась я. — Не волнуйтесь.

—

Мы гуляли по замку час.

Рональд показывал мне залы, рассказывал историю каждого — кто построил, кто жил, кто умер. Он был хорошим рассказчиком — живым, увлекательным, с юмором. Я смеялась. Настоящим смехом, не фальшивым. Потому что он был заразным — его смех, его улыбка, его веснушки.

В какой-то момент мы остановились у окна в западном крыле. За окном темнел лес — чёрный, зубастый, страшный.

— Красиво, правда? — сказал Рональд.

— Страшно, — ответила я.

— Красота и страх часто идут рука об руку, — сказал он. — Я заметил это на севере. Самые красивые места — самые опасные. Ледяные пещеры, горные пики, леса, полные волков.

— Вы не боитесь волков?

— Боюсь, — признался он. — Но уважаю. Они умнее, чем мы думаем. И честнее.

— Честнее?

— Волк не притворяется тем, кем не является, — сказал он. — Хочет есть — ест. Хочет спать — спит. Хочет убить — убивает. Люди сложнее. Мы притворяемся.

— И я притворяюсь? — спросила я.

Он посмотрел на меня долгим, внимательным взглядом.

— Я не знаю, ваша милость, — сказал он тихо. — Я знаю только, что вы не такая, как другие леди.

— Какая?

— Живая, — сказал он. — Настоящая. Такая, что хочется…

Он замолчал.

— Что? — спросила я.

Он покачал головой.

— Не важно. Простите, ваша милость. Я забылся.

Он отвернулся к окну, и я увидела, как дрожат его руки.

Бедный капитан.

Он даже не подозревал, что стал пешкой в моей игре.

—

Ужин прошёл в напряжённой тишине.

Николас сидел во главе стола, я — напротив. Рональд стоял у двери — дежурный офицер, который должен был сопровождать графа, если понадобится.

Я намеренно смотрела на Рональда чаще, чем на Николаса.

Улыбалась ему.

Кивала.

Один раз даже подмигнула — когда Николас отвернулся, чтобы дать указание слуге.

Рональд смутился. Отвёл взгляд. Потом снова посмотрел на меня. В его глазах было любопытство — и тревога. Он не понимал, что происходит. Он не знал, что я использую его.

Николас молчал.

Он не смотрел на меня — по крайней мере, я не замечала его взгляда. Он ел — медленно, без аппетита, как автомат. Пил вино — красное, густое, как кровь.

После ужина я подошла к Рональду.

— Спасибо за экскурсию, капитан, — сказала я, положив руку ему на плечо. — Может быть, завтра покажете мне конюшни? Я люблю лошадей.

Он кивнул, сглотнул.

— Конечно, ваша милость.

— Тогда до завтра, — я улыбнулась и пошла к выходу.

На пороге я обернулась.

Николас смотрел на меня.

В его глазах не было ревности.

Не было гнева.

Было что-то другое — холодное, тяжёлое, как серый камень замка.

Он смотрел на меня так, будто я была не женой, которая флиртует с капитаном, а проблемой, которую нужно решить.

—

Утро следующего дня началось с новости.

Я спустилась к завтраку — и не увидела Рональда у дверей. Вместо него стоял другой офицер — молодой, бледный, с испуганными глазами.

— Капитан Рональд? — спросила я.

— Уволен, ваша милость, — сказал офицер. — Этой ночью. Граф приказал ему покинуть замок до рассвета.

Я замерла.

— Уволен? За что?

Офицер пожал плечами.

— Не знаю, ваша милость. Граф не объяснял.

Я вбежала в большой зал.

Николас сидел за столом, пил кофе и читал какие-то бумаги. Он даже не поднял головы, когда я вошла.

— Ты уволил капитана, — сказала я. Не спросила. Утвердила.

— Да.

— За что?

— За некомпетентность.

— Он был компетентен, — возразила я. — Я разговаривала с ним вчера. Он знал историю замка, знал каждого слугу, знал, как организовать охрану.

Николас поднял глаза.

— Ты много с ним разговаривала вчера, — сказал он спокойно.

— Это была просто прогулка по замку.

— Прогулка, на которую ты отправилась без меня. С мужчиной. Вечером. В платье, которое ниже колена.

— Мое платье не твоё дело, — вспыхнула я. — И мои прогулки не твоё дело. Я свободная женщина.

— Ты моя жена, — сказал он, и в его голосе впервые зазвучал металл. — И пока ты носишь моё кольцо, твои прогулки с другими мужчинами — моё дело.

— Ах, вот как? — я скрестила руки на груди. — Ты ревнуешь, граф Бейвуд? Ты так и не сказал мне, что ревнуешь.

Николас встал.

Медленно.

Он был огромным — в этом зале, за этим столом, при этом тусклом свете — он казался великаном.

— Я не ревнив, графиня, — сказал он тихо, почти шёпотом, но в этом шёпоте было больше силы, чем в крике других мужчин. — Я опасен, когда безразличен.

Он подошёл ко мне.

Так близко, что я чувствовала его дыхание на своей щеке.

— Сегодня утром я был безразличен, когда подписывал приказ об увольнении капитана, — сказал он. — Я не чувствовал ничего. Ни гнева. Ни ревности. Ни желания наказать его. Я просто понял, что он отвлекает тебя от того, что важно. И убрал его.

Я смотрела в его глаза.

В них не было пустоты.

В них была тьма.

Глубокая, холодная, расчётливая тьма человека, который привык решать проблемы, не повышая голоса.

— Ты чудовище, — прошептала я.

— Я тот, кто пытается нас спасти, — ответил он. — Но если тебе нужен монстр, Азалия, я могу им стать. Только скажи.

Он развернулся и вышел из зала, оставив меня одну.

Я стояла посреди огромной пустой комнаты, окружённая волчьими шкурами и мёртвыми глазами на гербах.

И дрожала.

Не от холода.

От ярости.

—

Я была в бешенстве.

Не потому, что он уволил Рональда — честно говоря, капитан был милым, но я не испытывала к нему ничего, кроме симпатии. Не потому, что он отчитал меня — я слышала и не такие отповеди от матери.

Я была в бешенстве, потому что он не сделал того, что я ожидала.

Я ожидала скандала. Крика. Угроз. Может быть, даже удара — не по мне, по стене, по столу, по чему-нибудь, что показало бы его истинное лицо.

Я ожидала, что он покажет себя чудовищем.

Чтобы я могла его ненавидеть.

Чтобы я могла забыть о его седых волосах, о его дрожащих руках, о его голосе, когда он говорил: «Я не хочу твоей смерти».

Вместо этого он был спокоен. Холоден. Расчётлив.

Он уволил человека тихо, без криков, без свидетелей.

И сказал: «Я опасен, когда безразличен».

Это была не угроза. Это была констатация факта.

И это было страшнее, чем любой крик.

Потому что это означало, что он способен на всё.

Не в приступе гнева, а в состоянии ледяного спокойствия.

—

Я вернулась в свои покои и заперлась.

Служанки стучались — я не открыла.

Элли плакала под дверью — я не открыла.

Николас пришёл через час — я услышала его шаги в гостиной, потом стук в дверь спальни.

— Азалия, открой.

— Уходи.

— Мы должны поговорить.

— Мы уже поговорили. Ты показал свои карты. Я всё поняла.

— Ты ничего не поняла, — сказал он. Голос его был ровным, но я слышала в нём усталость. Огромную, бесконечную усталость. — Ты пыталась вызвать во мне ревность, чтобы я показал себя монстром. Чтобы ты могла меня ненавидеть. Чтобы у тебя был предлог не пытаться полюбить меня.

Я замерла.

Откуда он знал?

— Я знаю, потому что я тоже так делал, — сказал он. — Когда я женился на Изабель, я провоцировал её. Хотел, чтобы она показала свою ненависть. Чтобы мне было легче. Но она показала. И мы оба проиграли.

Молчание.

— Открой дверь, Азалия, — попросил он. — Не прячься. Я не враг тебе. Даже если ты хочешь, чтобы я им был.

Я стояла у двери, прижавшись лбом к дереву.

— Ты уволил невиновного человека, — сказала я.

— Я перевёл его в другой гарнизон, — сказал он. — На юг. К тёплому морю. Он будет командовать крепостью — повышение, о котором он мечтал пять лет. Он не наказан. Он вознаграждён.

— За что?

— За то, что был вежлив с моей женой, когда она пыталась им манипулировать.

Я открыла дверь.

Николас стоял на пороге.

В одной рубашке, растрёпанный, с тёмными кругами под глазами.

— Ты не уволил его? — спросила я.

— Я перевёл его, — повторил он. — Это разные вещи.

— Ты сказал «уволен» офицеру.

— Офицеру я сказал «переведён». Слухи превратили это в «уволен». Я не стал их опровергать.

— Зачем?

— Потому что если в замке пойдут слухи, что я увольняю капитанов из-за того, что моя жена с ними флиртует, никто больше не приблизится к тебе. И ты не сможешь использовать невинных людей в своих играх.

Я смотрела на него.

— Ты всё продумал.

— Я всегда всё продумываю, — сказал он. — Это единственный способ выжить в этом замке.

— И что ты продумал насчёт нас?

Он помолчал.

— Я продумал, что если ты хочешь меня ненавидеть — ненавидь. Но не впутывай в это других. Они не заслуживают быть пешками в твоей игре.

— А ты заслуживаешь?

— Я заслужил всё, что со мной происходит, — сказал он. — И даже больше.

Он повернулся и ушёл.

В его спальню.

На этот раз — не в гостиную, не на диван, а в свою спальню.

Впервые с тех пор, как мы приехали в Бейвуд.

Он оставил меня одну.

И я чувствовала себя… пустой.

—

Ночь я провела без сна.

Сидела у окна, смотрела на чёрный лес и думала.

Николас Бейвуд не был тем, кем я хотела его видеть.

Он не был чудовищем, на котором можно сорвать злость. Не был монстром, которого можно ненавидеть без оглядки. Не был даже лжецом, который притворяется хорошим, чтобы усыпить мою бдительность.

Он был… собой.

Сломанным, уставшим, отчаявшимся, но не сломленным.

Человеком, который потерял двух жён, но продолжал искать третью.

Человеком, который нёс проклятие триста лет, но не сдался.

Человеком, который был готов пожертвовать всем — даже надеждой на мою любовь — чтобы просто дать мне шанс.

Я провела рукой по стеклу.

— Зачем ты такой, Николас? — прошептала я. — Зачем ты не даёшь мне ненавидеть тебя?

За окном выли волки.

Или ветер.

Или моё собственное сердце.

—

На следующий день я спустилась к завтраку.

Николас уже сидел за столом.

Он выглядел так, будто совсем не спал — таким же растрёпанным, уставшим, с тёмными кругами.

— Доброе утро, — сказала я, садясь напротив.

— Доброе утро, — ответил он.

Мы помолчали.

— Я сожалею о капитане, — сказала я. — Не о том, что флиртовала с ним. О том, что он стал пешкой. Он не заслужил.

— Никто не заслуживает быть пешкой, — сказал Николас.

— Ты тоже, — добавила я. — Ты тоже не заслуживаешь быть пешкой в проклятии, которое не ты создал.

Он посмотрел на меня.

В его глазах — в первый раз за долгое время — я увидела не усталость, не тьму, не пустоту.

Удивление.

— Ты меняешься, Азалия, — сказал он.

— Я пытаюсь, — ответила я. — Не обещаю, что смогу полюбить тебя. Но я обещаю не играть больше в эти игры. По крайней мере, с чужими людьми.

— А со мной? — спросил он.

— С тобой — только честно, — сказала я. — Если я захочу проверить тебя, я скажу об этом прямо.

Он кивнул.

— Хорошо.

— Хорошо, — повторила я.

Мы позавтракали в тишине.

Не враждебной.

Не напряжённой.

Просто… тишине.

—

После завтрака я поднялась в свои покои и достала гримуар.

Перечитала страницу о любви.

«Проклятие исчезнет, если жена полюбит мужа искренне, а муж полюбит её в ответ».

Я смотрела на эти слова и думала.

Я не знала, смогу ли полюбить Николаса.

Но я знала, что ненависть не сработает.

Игрища не сработают.

Манипуляции не сработают.

Оставалось только одно.

Быть честной.

С ним.

С собой.

С проклятием, которое висело над нами обоими.

Я закрыла книгу и спустилась в кабинет Николаса.

Он сидел за столом, перебирал бумаги.

— Ты занят? — спросила я.

— Для тебя — нет.

Я вошла и села в кресло напротив.

— Я хочу знать правду, — сказала я. — Всю. Не только о проклятии. О тебе.

— Я рассказывал три дня, — сказал он.

— Ты рассказывал факты. Я хочу чувства.

Он помолчал.

— Ты готова к этому?

— Нет, — ответила я. — Но это не важно. Начинай.

И он начал.

Сначала медленно, неуверенно, подбирая слова.

Потом — быстрее, как прорванную плотину.

Он говорил о страхе — том, который жил в нём с детства, когда он просыпался ночью и слышал, как проклятие шепчет его имя.

О гневе — на отца, который оставил ему в наследство не земли и золото, а вечную муку.

О стыде — за то, что не смог спасти ни Элеонору, ни Изабель.

О надежде — той, что умерла и воскресла, когда он увидел мой портрет.

О любви — той, которую он не смел называть своими именами, потому что боялся сглазить.

Я слушала.

Не перебивала.

Не оценивала.

Просто слушала.

И в какой-то момент я поняла, что смотрю на него не как на врага, не как на мужа, не как на проклятого графа.

Как на человека.

Такого же, как я.

Испуганного.

Одинокого.

Отчаянно желающего жить.

—

Когда он замолчал, я спросила:

— Что ты чувствуешь ко мне?

Он посмотрел мне в глаза.

— Я боюсь тебя.

— Почему?

— Потому что ты можешь меня спасти. Или убить. И то, и другое страшно.

— А если я выберу третье? Не спасать, не убивать. Просто быть рядом.

— Это тоже страшно, — сказал он. — Потому что я могу привыкнуть. А привыкнув — потерять.

— Все мы можем потерять, — сказала я. — Вопрос не в том, чтобы не терять. Вопрос в том, чтобы найти силы идти дальше.

Он протянул руку через стол.

— Можно?

— Можно, — сказала я.

Он взял мою ладонь.

Его пальцы были тёплыми.

Кольцо на моём пальце пульсировало в такт его пульсу.

— Спасибо, — сказал он. — За то, что слушаешь.

— Спасибо, — ответила я. — За то, что говоришь.

Мы сидели так долго.

А за окнами всё так же моросил дождь.

И волки молчали.

Впервые за много ночей.