Глава 18

Николай 

Разговор с Алёной никак не выходит из головы. Чем больше думаю и перебираю в памяти её слова, тем больше мне не нравится ситуация. Родители никогда не рассказывали подробности, что стало с девицей, которая сбила меня. Я знал только, что она пыталась избежать наказания, прикрываясь какими-то липовыми справками, и что у неё был какой-то серьёзный покровитель. Но родителям удалось добиться справедливого приговора. 

Мне был важен факт, что её осудили, что моя испорченная карьера и физические страдания не остались безнаказанными. А всё остальное казалось незначительными деталями. 

То, что рассказала Алёна, легко укладывается в ту картину, которая мне известна. Сказки об обмороке и тяжёлой беременности вполне могут иметь то же происхождение, что и липовые справки. 

Но вряд ли сама беременность была выдумана – разве такими вещами можно шутить? Тем более, что это можно проверить. К тому времени, как состоялся суд, мне уже сделали две операции и началась реабилитация. Уже стало понятно, что я буду ходить и даже бегать. Более того, была надежда вернуться в большой спорт. Так почему мышь так удивилась, что я – не инвалид? Родители скрыли реальное положение дел? Но суд ведь наверняка затребовал справки, иначе на каком основании судья мог вынести приговор? 

Всему можно было бы найти объяснение, если бы ей не дали семь лет. Я же не идиот, чтобы не понимать, что моё состояние здоровья никак нельзя было трактовать, как тяжёлое, и ни о какой инвалидности речи не было. И что в любом обществе беременность является смягчающим обстоятельством, даже если и не было никакого обморока в момент аварии. Так почему приговор был настолько суровым? 

Мои обиды и претензии – это всего лишь эмоции. А судья должен судить беспристрастно. И как я ни кручу, всё больше вопросов хочется задать маме. Ведь именно она занималась судом, а отец только финансировал адвоката и моё лечение.  

Алёна права – мне нужно всё выяснить, чтобы спать спокойно. Не верю в то, что родители повлияли на решение судьи, потому что не вижу никаких мотивов. Но я должен убедиться, что если судья вынес не совсем справедливый вердикт, то это решение лежит на его совести и моя семья к этому не причастна. 

Мама встречает меня обычной болтовнёй обо всём и ни о чём конкретно. Из-за занятости на работе я нечасто заезжаю к родителям просто так повидаться и пообщаться. Приходится выслушивать новости сначала мамины, потом всех наших родственников, потом её подруг и даже соседей. И лишь когда родительница делает небольшую паузу, придумывая, что бы мне ещё рассказать, я завожу разговор, ради которого пришёл. 

Я не знаю, что хочу от неё услышать. И даже не могу объяснить, почему мне так важно узнать правду. Интуитивно чувствую, что она мне не понравится. Реакция мамы с первых же фраз подтверждает худшие опасения, и я понимаю, что не готов к такому повороту событий. 

- Сыночек, ну я же тебе говорила уже, что сделала всё, чтобы эту девку наказали как следует. Конечно, не всё в моих силах, выше головы не прыгнешь. И судья трусливым оказался, мог бы и восемь лет дать – статья-то позволяла. И начальница колонии оказалась нерешительной дурой. 

Что она несёт? Что. Она. Несёт. Что? 

Возникает ощущение, будто меня вывернули наизнанку. Иными словами описать происходящее со мной я не могу. Неужели Алёна права? 

Часть меня всё ещё не верит. Это же моя мама! Моя правильная и добрая мама. Она не могла, она просто хорохорится и пытается раздуть свою значимость. Но другая часть уже сдалась и теперь жаждет подробностей, которые скинут меня в пропасть. 

- Какого чёрта ты вообще стала вмешиваться в это дело, мама? Пусть бы всё шло так, как шло! На то суд и существует, чтобы судить объективно! 

- Да потому, что иначе ей дали бы условный срок! Наши законы слишком лояльны и несправедливы. Ты представь, она с брюхом, у неё куча справок, что она не виновата, что ей надо лежать на сохранении и тому подобное. Да она даже в тюрьму не села бы! А ты лежишь весь переломанный, твоя жизнь пущена под откос, карьера накрылась медным тазом. Всё, к чему ты стремился в жизни, разрушено. Столько трудов и усилий – всё псу под хвост из-за тупоголовой дуры, которая уселась за руль, будучи беременной! Она должна была понести справедливое наказание! 

- То есть ты возомнила себя судьёй и вынесла ей приговор? 

 - Я всего лишь отомстила за твою сломанную жизнь и помогла свершиться правосудию. 

- Нет, мама. Правосудие – это судить по закону. Когда объективно определяется мера вины и назначается соответствующее наказание. А ты устроила средневековое судилище, не имеющее ничего общего с правосудием. Ты предоставила суду липовые справки? Ведь уже было понятно, что у меня есть шансы не просто восстановиться, но даже вернуться в сборную? Где ты взяла те справки? Как ты вообще всё провернула? Судье взятку дала? 

- Ник, не кипятись. Справки были самые настоящие. Я только попросила переводчика немного сгустить краски. 

- Немного сгустить краски? Я к тому времени уже ходил, а ты меня представила инвалидом? 

- Мы лишь представили так, что ты получил тяжёлые повреждения. Но они и были тяжёлыми! Это до восьми лет, между прочим. Судью пришлось простимулировать, чтобы он, как надо, всё оформил и представил. Но он, баран, упёрся и всё-таки сократил ей срок на год. Но я подсуетилась и вышла на начальницу колонии – та очень уж охоча до денег оказалась. Только толку от неё не вышло. Всё, что она смогла сделать, это подстроить, чтобы эта курица не смогла выйти досрочно. А ведь имела возможность и прихлопнуть её, когда заключённые заваруху устроили! 

Я не могу это слушать… Она… больна? Ну разве психически здоровый человек может всё это придумать и провернуть? И говорит с таким удовольствием, будто гордится тем, что натворила. Ни капли раскаяния и сомнения в голосе. 

- Мама, ты в своём уме? Что ты натворила? Как так можно с живым человеком? 

- Послушай, сын, я знаю, ты у меня вырос слишком благородным и нежным. Но, поверь, все эти христианские ценности про «подставь вторую щёку» хороши только на бумаге и в церкви, а в реальной жизни всё иначе, они тут не работают. Главное правило: если тебя обидели – дай сдачи и отомсти обидчику. Иначе на тебе все будут ездить. 

Я не узнаю эту женщину! Она не может быть моей матерью! Моя мама не настолько жестокая и бездушная… Я в отчаянии. Даже в представлении Алёны всё это выглядело не настолько ужасающе. 

- А ну-ка расскажи, кто бы на мне ездил, даже если бы эта беременная восемнадцатилетняя девочка получила условный срок? 

- Ты бы сам спать не смог спокойно, зная, что за твои беды никто не понёс наказания! 

Какая ерунда! Да мне всё равно, сколько там ей дали! Уверен, что самого факта суда и условного срока мыши с головой хватило бы, чтобы она чувствовала себя наказанной! Она ж и так мелкая, где только силы берёт? А тут ещё и беременную в колонию... И да, мне стыдно за то, что я ей наговорил! 

- Да мне было плевать! Я столько лет прожил, вообще ничего не зная ни о том суде, ни о приговоре. Ты слышишь? Мне было фиолетово! А как прикажешь мне жить теперь, зная, что она из-за нас семь лет провела в колонии, что её ребёнок погиб в родах, потому что в роддоме никому не было дела до заключённой, и что она сама чудом выжила? Мама, скажи, как? 

- Нормально жить. С чувством удовлетворения, что эта девка получила заслуженное наказание за то, что сделала тебе. 

Не хочу быть причастным к этой афере! Я ничего не знал о ней, не просил маму мстить за меня. Мне это не надо было! Это же совершенно бессмысленная жестокость! 

- Да? Прямо вот так – с чувством удовлетворения? Как у тебя всё просто и складно выходит! Только почему я испытываю вместо этого чувство вины? Почему мне кажется, что это я отнял у неё семь лет жизни, что это я виновен в смерти её ребёнка и прочих мучениях? 

- Ник, ты просто слишком впечатлительный. Возьми отпуск на неделю, поедь куда-то развейся. 

- Мама, ты слышишь меня? У неё ребёнок погиб! И она сама едва не отправилась вслед за ним! 

- А почему меня это должно волновать? Да, дети иногда умирают в родах, и роженицы – тоже. Их жаль, конечно, но естественный отбор никто не отменял. Меня куда больше волнует, что ты так и не попал на олимпиаду! 

Серьёзно? И это говорит женщина, которая меня родила? 

- Да чёрт с ней, с олимпиадой! – я кричу, контроль над эмоциями давно утерян. – Обидно – да, безумно. Но не смертельно! А как мне жить теперь с этим чувством вины? Оно меня с ума сводит! 

Удивительно, мама спокойна. Более того, меня не покидает ощущение, что она смотрит на меня снисходительно, мол, я – дурачок, который жизни не знает. Улыбается. Её ничуть не волнует то, что я говорю, не смущают переполняющие меня эмоции. Ей на них плевать? 

- Дать тебе контакты психолога? 

- Какой к чёрту психолог? Ты вообще понимаешь, что не только девочке этой отомстила, а мне! Мне! Только за что? Зачем ты со мной это сделала? 

- Сын, не устраивай трагедию на пустом месте. Ты остынешь и поймёшь, что я поступила единственно правильным способом. «Око за око, зуб за зуб» – не я придумала. Слабаки подставляют вторые щёки для удара. А сильные мстят! 

- Нет, мама. Месть никакого отношение к силе или слабости не имеет. Чувство мести – это чувство раба. Бердяев был умным человеком и знал, что говорил. Я – не раб и мне не нужна никакая месть! 

Но мама будто не слышит меня. 

- Хочешь, я уберу эту девку, чтобы она не попадалась тебе на глаза и не будоражила твои благородные мысли? 

- Что? Что ты сделаешь? – мне кажется, что я ослышался, хотя я чётко улавливаю каждое слово. 

- Ну мало ли… Вдруг окажется, что она распространяет наркотики. 

И вот сейчас я ни капли не сомневаюсь, что она это сделает. Потому что… эта женщина, которую я столько лет считал своей матерью, не в себе. Её спокойный голос бьёт в душу острыми ножевыми ударами. 

- Нет, ты не посмеешь! – мой ужас не передать словами. 

- Да легко! Я ради тебя и не на такое пойду. 

- Ради меня? Мама, да ты ненормальная! Тебе лечиться надо! 

- Сын, как ты вообще со мной разговариваешь? Будут у тебя свои дети –поймёшь, что я всего лишь защищаю тебя! 

У меня не будет детей – и ей это прекрасно известно. Какого чёрта она сыплет сейчас мне соль на рану? Знает же, как я переживал, когда узнал об этом! 

- Я очень тебя прошу: не надо меня защищать. Я и сам в состоянии постоять за себя. И не приближайся к ней. Не смей! Если с ней что-то случится, то можешь считать, что у тебя нет младшего сына! Я сыт по горло твоей местью! Мне уже кажется, что моё бесплодие – это наказание свыше за смерть того умершего ребёнка! Вот к чему привела твоя месть! 

Выйдя из родительского дома, бросаю машину и долго брожу по городу. Накрапывает мелкий дождь, усиливая отчаяние и меланхолию. 

Не хочу, чтобы всё это было правдой. Мечтаю повернуть время вспять и проконтролировать, чтобы на судью никто не оказывал давления. Хочу, чтобы он вынес справедливый вердикт. Чтобы всё было цивилизованно и честно. Не хочу пачкаться в этой мести, приправленной зловонной подлостью. 

Перед глазами упорно стоят заплаканные глаза мыши и её крик: «Нет у меня ребёнка! Он умер! Семь лет назад, в тот день, когда ты на яхте отдыхал. Без инвалидного кресла и костылей! А мой малыш умер!». 

В ушах звенят слова Алёны: «Если бы она рожала не как заключённая, а как обычная женщина, всё могло бы сложиться иначе», а ещё болезненно колет мамина реплика: «Иначе ей бы дали условный срок». Зачем она вмешалась? Кто её просил? 

Не хочу быть причастным к смерти этого ребёнка! Я – не святой человек, но я – не подонок и не убийца. Всё должно быть по закону и справедливости. И дети должны обязательно рождаться и жить... 

У меня не будет детей. Потому что я допустил смерть этого малыша… Потому что моя мать отомстила за меня его матери. А пострадал невинный младенец! И как мне теперь с этим жить?