Глава 12

Он больше не видел ребенка, в зал вошла молодая женщина в откровенном платье. Он задохнулся: действительно поганец сделал из нее шлюху. Вета даже не краснела, показываясь на люди в столь вульгарном виде. Платье едва прикрывало середину бедер, идя от талии пышной юбкой из нескольких слоев: поверх шел слой гладкой более толстой ткани с разрезом спереди, а под ним пару слоев нижних юбок. Корсаж тесно облегал грудь, заканчиваясь подмышками, а вот перед просто убивал: там был разрез по впадине груди, приоткрывая ложбинку. Чтобы это сооружение не упало на пол, от верха лифа на шею вели тонюсенькие бретельки-веревочки. Ноги были обтянуты тонкими колготками, а еще Вета щеголяла сапожками на каблуке.

Вета тоже увидела и узнала отца. Она притормозила, во все глаза глядя на него и испытывая панику: вот оно! Произошло! Он уцелел. Здесь! А она одна! Без Орбана! Ее сердцебиение так зашкалило, что сумарунцы удивленно уставились на нее, не понимая странной реакции. Вета остановилась на расстоянии от отца, чтобы не касаться его, настороженно изучая его, с трудом узнавая: он будто был из другой уже забытой жизни. Но она не хотела такого дежавю.

Киззи не могла лучше создать декорации: Вета сама идеально подобрала наряд, развеивающий все сомнения по поводу того, кем она была. И генерал понял это, судя по холодно замкнутому лицу. А вот девушка по-настоящему растерялась, была совершенно не готова к свиданию. Кажется, даже немного испугалась, но это могло показаться.

— Неужели, — уточнила Киззи, — вам нечего сказать друг другу после долгой разлуки?

— Не думала, — с долей растерянности проговорила Вета, — что увижу тебя, отец. Здравствуй.

— Вижу, — холодно ответил он, — ты неплохо устроилась.

— Значительно лучше, — улыбнулась она еще холоднее, — чем планировал ты. Есть огромный плюс в моем положении.

— Какой же? — процедил он сквозь зубы, мрачно изучая дочь и не узнавая.

— До меня дошло, — шагнула к нему Вета, — что ты обыкновенный человек, с которым можно справиться. Он с тобой справился. Нужно просто очень захотеть! Не хочешь извиниться?

— Что? — повысил голос, таращась на дочь: она точно тронулась. — Что я должен сделать?

— Извиниться передо мной, — спокойно повторила девушка: — Скажи: «Прости меня, дочка. Я не хотел такого». Ну, говори!

— Не собираюсь делать ничего подобного!

— А я знаю, — совершенно спокойно ответила Вета, не испытывая никаких чувств, — чтобы извиниться, нужно испытывать вину. Ты же обвиняешь всех, кроме себя, чтобы извиняться, нужна совесть. Но и с ней напряжонка, товарищ генерал-майор!

— Да как ты смеешь раскрывать на меня рот, соплячка!

— Попробуй закрыть его мне, — ледяным тоном предложила она, — тебе не понравится, что будет!

— Угрожаешь? — прищурился он. — Да кто за тебя впишется?

— За меня не надо вписываться, — повела она плечом. — Я научилась защищаться сама. Вот за это спасибо, папа. Если бы не ты и твои поступки, я бы так молчала, терпела и подчинялась каждому приказу.

— Хочешь сказать, — едва не задохнулся Сабуров, — тебя все устраивает? С ним?!

— До него еще доберемся, — успокоила Вета. — Сейчас разговор о тебе!

— О тебе! — напористо ответил он. — Что за наряд шлюхи?!

— Так тебе же все популярно объяснили, — даже не покраснела дочь. — Забыл? А я отчетливо все помню! Незабываемые воспоминания! Я просто на том месте, которое ты определил мне сам, папа! Как я еще должна одеваться, если он сделал меня своей собственностью? В монашескую рясу?

— Закончила? — скрипнул он зубами.

— Почти, — успокоила она. — Ответь мне, где мама? Где моя мама?! Скажи, что она с тобой. Где моя мама?

Сабуров замолчал и стиснул зубы, не желая отвечать именно на этот вопрос. Он даже не попробовал обнять и утешить ребенка, который испугался неизбежного, непоправимой утраты, обреченности и одиночества. Она уже все поняла по замкнутому и непроницаемому лицу отца, сама не замечая, как по ее побелевшему лицу текут слезы сильным потоком.

— Ты вообще человек?! — выкрикнула она в звенящей тишине. — Тебя способно что-нибудь тронуть? Что с моей мамой? Отвечай!

— Сама знаешь! — жестко ответил Сабуров. — Заканчивай истерику! Не смей позорить меня! Вытерла сопли и успокоилась!

Вета, как ужаленная, отшатнулась от отца, получив еще один сильный удар, еще один и снова от него. Ее лицо стало еще белее, глаза затянулись пеленой страдания, которые она даже не пыталась скрыть. Ее затрясло, и Вета чувствовала, как ее затягивает удушающая истерика, словно она падает вниз и не за что уцепиться в этом шатающемся мире. Она пятилась от отца, совершенно ничего не чувствуя и не понимая: ей хотелось какого-то забвения и пустоты, чтобы не испытывать боли, которая будет с ней, как напоминание о потере самого близкого человека в жизни каждого.

Затаны не ожидали такого приема, он просто душил. Даже Киззи забыла свою злобу и с тревогой смотрела на девушку почти ребенка, которого нужно было утешать и успокаивать, и не так сообщать ужасную весть о гибели матери. Собственный отец сделал так, что сейчас Вета бьется и корчится внутри, не понимая, кто ей поможет справиться: конечно, силы у нее были, но не бесконечные. Сейчас они резко закончились, и, если она упадет, сломается и разлетится на кусочки.

Лукаа цепко следил за девушкой, его тоже пугала дрожь, бледность и шокированные глаза, которые не понимали, за что так. Сейчас его не волновало, что она принадлежит Орбану: он постарается не допустить никаких глупостей с ее стороны. А он действительно не понимал, что может сделать девочка после всего обрушившегося на нее.

— Вета, — осторожно без злых ноток позвала ее Киззи, сделав шаг к ней, пытаясь успокоить. Но девушка качнула головой, боясь ее гнева и нетерпимости, и отшатнулась от женщины. От поспешного движения каблук встал очень неустойчиво на плитку пола, зацепился за незаметную выемку, и с вскриком Вета стала падать на пол.

— Осторожно! — предупреждение Лукаа запоздало, но все же девушка не упала. По Вадому уже бежал рассерженный и нервничающий мужчина. Он уже сообразил, что происходит, просто обжигаясь об зашкаливающие эмоции жены: она была напугана, раздавлена и растеряна, не понимая, как быть. Он выскочил с работы, как был, без верхней одежды — в одной черной рубашке, которую он носил с небрежностью землянина, засучив рукава и не застегнув верхних пуговиц, брюках и ботинках. Ему некогда было одеваться, счет шел на минуты, и он слышал разговор, который просто бесил его, превращая в карающий меч.

Орбан буквально ворвался в замок, и его не посмели остановить, его вид наглядно предупреждал, что любая преграда будет сметена. Он уже приближался к залу совета, когда ему навстречу попалась личная охрана владыки. Они решили задержать его, видя просто ненавидящий взгляд, но вопль: «Вытерла сопли и успокоилась» — заставили передумать. Лицо Домаса приобрело такое опасное выражение, что оба смекнули, что угрозы Затанам нет.

Домас, не сбавляя скорости, протиснулся мимо них и вбежал в зал, пугая своей убийственной мрачностью. Он уже оценил все — инвалидное кресло со злобным стариком, две настороженные фигуры Затанов, не знающих, что делать, и падающая на пол вся в слезах жена. Он не притормозил: через миг он уже был рядом с ней и крепко подхватил, не позволяя упасть. Его руки так и остались на теле девушки, которая сама повернулась лицом к нему, ища утешения, ведь он просто застыл, буравя ненавидящим взглядом генерала.

— Орбан, — голос Веты был надтреснутым и потерянным, — а где моя мама? Что с мамой?

Он слышал ее панику, но она еще не доходила до него сквозь ледяной панцирь. Орбан немигающе смотрел на генерала, желая его разорвать голыми руками за прошлое и за слезы Веты. Киззи отшатнулась от этой оглушающей дуэли: эти двое были не просто врагами, это была убийственная ненависть. Она видела, как застыл внутри сумарунец, забыв, что он живой человек, а не оружие для возмездия. Его здесь не было. А рядом, цепляясь за края рубашки тонкими дрожащими пальцами, дрожала Вета, едва не оседая на пол. Ее молящий голос проникал сквозь ледяной панцирь, растапливая:

— У меня же больше нет… мамы? — она спрашивала и боялась ответов. — Где моя мама?

Орбан моргнул, прерывая контакт, и почувствовал ее рядом: снова Вета защищала его от тьмы, готовой поглотить. Он понял, что убей сейчас генерала, как бы он не заслуживал, Вета не сможет понять и остаться с ним, он сам уничтожит их любовь. Домас обмяк, отступая от ранее выбранной цели. Он внутренне отдалился от Сабурова, возводя между ними широкую и непроницаемую стену. Сейчас в нем нуждалась потерянная девочка, ищущая утешения:

— Мама… мамочка… — причитала она негромко, заливаясь слезами, и Орбан ожил. Он еще крепче обнял ее, прижимая холодное тело к себе, впитывая его содрогания и слезы, поток которых не иссякал, переворачивая душу. Сначала через какое-то вязкое сопротивление его руки начали гладить Вету по голове и спине, хотя ему очень не хотелось делать это на глазах урода.

— Тихо, — заговорил он глухо, пытаясь подобрать слова, способные утешить. — Не плачь, пожалуйста. Все уже произошло.

— А как я… без мамы? — совершенно по-детски спросила она, не понимая, как строить жизнь, когда нет надежды на встречу. Этот полный непонимания детский жалобный вопрос пронзил его, и Домас закрыл глаза, вспоминая, как сам мучился теми же переживаниями, но надежда была. А у нее уже нет. Вета четко знает, что смерть безвозвратно и безжалостно забрала ее мать: — Как без мамы? Я не хочу без мамы! Ма…

— Тихо! — влез он в ее истерику мягко, но твердо. Он еще сам не знал, как утешить девочку, которую отшвырнул собственный отец, не удосужившись просто проявить доброту, и она была рядом с ним. Орбан на миг зарылся лицом в ее мягкие волосы на макушке. Он просто позволил себе стать собой, на немного сняв привычную маску, но это было необходимо, чтобы она справилась и не сломалась. Он сразу понял, что должен сказать: это было просто и ясно, как день. — Ты не виновата в ее гибели, маленькая. Так произошло не из-за тебя. Посмотри на меня, Ветка, — он сам обхватил ладонями мокрые щеки, заставляя поднять голову. Мужчина чуть согнул колени и заглянул в заплаканное лицо, ища потерянный ускользающий взгляд. — Твоя мама просто уехала очень-очень далеко, и она уже не вернется.

— Орбан… — всхлипнула она, не в силах остановить слез, — мама…

— Она же долго прожила с тобой, — продолжил он успокаивать ее, давая объяснение, которое не так сухо и убийственно легло ей на плечи. — Она была рядом с тобой, когда ты пошла в детский садик, в школу. Твоя мама была на твоем выпускном, переживала вместе с тобой за экзамены и поступление в институт. Она же всегда была рядом, Вета? Каждый день.

— Да…

— А Катя без мамы уже очень давно, Вета, — неожиданно выдал он необычную фразу, но девушка неожиданно начала слушать, позволяя уговаривать себя, и он это заметил, испытывая облегчение: у него получится. — Она же тоже была девчонкой, когда разбилась и ей было страшно, а мама с ней пойти не могла: она осталась с тобой, ведь ты была меньше, чем Катя. Она целых десять лет была без своей мамы. Инна Юрьевна просто сейчас с другой дочерью, которая скучала без нее. Она же нужна и Кате тоже. Просто сейчас вместе они. Катя десять лет там одна, а ты нет. Конечно, старшая сестра у тебя была не подарок, но она же твоя сестра, Вета. Уступи сейчас маму Кате. Они просто оказались в другой галактике, которую запечатали с одной стороны. Они не могут попасть в этот мир, но следят за каждым из нас. А ты найдешь способ, чтобы о них помнили, Ветка. Ты уже знаешь, как.

— Знаю, — прикрыла она глаза, все еще продолжая плакать, но уже обреченности и пустоты не было: Орбан оказался рядом, закрывая от нее кошмар своим теплом. — Но сейчас я не могу…

— А сейчас и не надо, — он выпрямился и снова прижал ее к себе, и она съежилась, пытаясь стать еще меньше в его руках, чтобы укрыться и остаться там. — Сделаешь, как будешь готова, детка. Сейчас нужно просто отпустить и оплакать.

Сабуров весь клокотал внутри, видя, как враг обнимает и успокаивает его дочь, находя идущие от сердца простые и теплые слова. И она слушала, позволяя обнимать и не сопротивляясь этим рукам, которые испачкали ее уже давно.

Киззи видела тяжелую внутреннюю борьбу Орбана, и он выбрал то, что было важнее — он не добил девушку, а попробовал ей помочь. Такой выбор всегда делали сумарунцы, и Домас сделал, пытаясь вернуться к себе, но выбор женщины был недопустимым. Это сулило проблемы. Киззи сочувствовала девушке, которая пережила ужасную потерю, но все же не изменила решения. Сумарунка видела, насколько они преуменьшали опасность. Орбан уже начал привязываться к ней.

— Как мило! — язвительно произнес Сабуров. — Он тебя насилует, а ты еще сама вешаешься на него! Где твоя гордость? Достоинство?

— Ты лучше не вякай, генерал! — Орбан оставил руки на ее спине, удерживая рядом, а сам уставился на него тяжелым взглядом. — А то я уже искренне начинаю жалеть, что не убил тебя!

— Так я здесь!

— Зачем? — холодно улыбнулся Домас: — Я не палач! И в отличие от тебя, генерал, не воюю с плачущими и испуганными девочками. Это не делает меня лучше или слабее, просто бить уже упавшего ниже моего достоинства. Оправится от нанесенного тобой удара, и мы продолжим там, где остановились. Будь уверен: никаких поблажек.

— И что ты знаешь о моей дочери? — вызывающе спросил он, — что так свободно рассуждаешь о ее поступках?

— А почему ты за двадцать лет, папа, — подняла она голову и уставилась на него пронизывающе: ее голубые глаза в обрамлении мокрых ресниц стали глубже и ярче, — ничего не удосужился обо мне узнать? Вдруг тебе бы понравились открытия? Вдруг я стала бы тебе по-настоящему интересна такая, какая есть?

— Да какие могут быть у тебя от меня секреты? — высокомерно рассмеялся генерал. — Я о тебе знаю все: ты училась на экономиста в институте международных отношений и неплохо училась даже без моего блата. Через годик-два вышла бы замуж за Макса, как выбросила бы из головы Стаса. Он тебе не подходит.

— А знаешь, отец, — шагнула вперед Вета, и муж не стал ее удерживать, просто страховал: — единственный раз в жизни ты оказался прав: Стас мне не подходит. Готова даже порадовать тебя, я с ним рассталась в день похищения.

— Вот видишь! Я знаю о тебе все! — важно повторил он. — Не тебе пытаться обводить меня вокруг пальца.

— Но я это делала пару лет, — простодушно призналась она. — Если считаешь, что целиком контролировал мою жизнь, смирись с провалом, товарищ генерал-майор. Я нашла лазейку, чтобы ты не пускал за мной ноги. И я была свободна от тебя, твоих правил и твоих решений. У меня есть от тебя тайны. Это правда. И ни одна порадует тебя! Одна тайна появилась, когда мне было лет шесть, другая через два года. Их наличие заставило строить еще одну линию жизни в том же временном промежутке и соблюдать осторожность, чтобы они не столкнулись. Но недавно у меня появилась третья тайна. Так какой секрет тебя интересует больше? Готова поделиться, отец! Спрашивай! Теперь я готова ответить, ведь ты давно уничтожил всех самых близких людей. Катька только на скорости в гоночной машине была счастливой. Я помню ее искрящиеся весельем глаза, когда она возвращалась после гонок. Она даже становилась милой и доброй.

— Дело в мужике!

— Пусть, — пожала плечами уже повзрослевшая Вета. — Если адреналин в крови, которая будоражит, а рядом есть парень, который волнует пусть! Быть счастливой не преступление, генерал. Но для тебя же это недопустимо? В той аварии виноват в первую очередь ты! А Ванька с семьей? Он сам написал рапорт в Сирию, чтобы получить продвижение в карьере, которое желал ты. Но главное он устал от твоего давления и недовольства, что у него две дочки и ни одного сына. Он забрал всех своих девочек и уехал туда, где постоянно идут боевые действия. Где местные женщины не могут спокойно пройти по улице, а он увез в этот песок белых девочек. Тебя никогда не пугала мысль, что может случиться с ними там? Не пугала! — сама же дала ответ Вета. — Ты даже случившееся со мной перенес достаточно спокойно!

— Нет!..

— Да, — пожала она плечами. — Ты даже не спросил, как я и что со мной. Твоя сатанинская гордость в полном порядке: я же не сама бросилась ему на шею. Орбан совершил огромную ошибку, когда составлял свой план. Ему не стоило насиловать меня на твоих глазах! Нужно было просто заморочить мне голову, влюбить меня в себя и соблазнить, чтобы я сама мечтательно вздыхала по нему. А затем уже просто прийти и раскрыть карты. Как тебе картина, папа? Это бы причинило тебе хоть какое-то неудобство?

— Заткнись!

— Ты даже не уберег маму, — Вета холодно улыбнулась она, зная, что права. — Ты смог уничтожить всех! Так почему их нет, а ты есть?

— Не все могут выжить!

— Так какой секрет ты хочешь узнать? — снова спросила Вета, собираясь довести начатое Орбаном до конца.

— Остановись, Вета, — негромко заговорил муж, оставаясь на месте. Он не хотел необдуманным шагом провоцировать ее на удар, который потом уже отрекошетит уже в нее. Когда он переживал то же самое, рядом не было никого, кто бы предостерег его и помог уцелеть. — Если ты добьешь его любым признанием, как будешь жить дальше сама?

— Леночке было семь лет, — напомнила она, словно не услышав его, — Лизе три годика, а Агате всего три месяца, Орбан. Он заслуживает…

— А ты нет! — одернул он ее. — Ты не представляешь, на что обречешь уже себя. Ты будешь жить с осознанием, что довела человека до смерти. Это будет возвращаться каждый раз, изматывая и уничтожать изнутри. Ты окажешься в холодной тьме, где не услышат тебя! Ты будешь кричать до хрипоты в пустоту. Никому не будет до тебя дела. Ты окажешься совсем одна. Каждый раз, когда ты захочешь выбраться, ты будешь цепляться за стены своей тюрьмы и срываться вниз, чтобы упасть еще больнее. Тьма будет душить до тех пор, пока не сломаешься, не поплывешь по течению, теряя себя, чтобы просто выжить. Ты забудешь про порядочность, совесть, доброту, ведь они будут укорять и причинять страдания. Без человечности очень легко жить, Ветка, когда жизнь ничего не стоит: ее легко отбирать у других и потихоньку убивать самого себя. Ты станешь такой, как он! Ты уже знаешь эту тьму. Так зачем стремиться туда? Зачем убивать себя?

— Так какая последняя тайна? — спросил Сабуров, логично рассудив, что детские секреты вряд ли так актуальны и важны.

— Вета, иди сюда, — Орбан сдерживал себя, чтобы не оттащить ее, но тогда желание наказать еще и себя только возрастет: она не просто выжила, она любила его. — Давай, девочка. Не совершай ошибки. Ты встанешь на путь самоуничтожения. Он не заслуживает ничего, но ты не можешь убить собственного отца. Он же твой отец…

— И я имею право знать, — напомнил он вкрадчиво, — что делает моя дочь. Отвечай, Вета.

— Сделай один шаг назад, детка, — мягко попросил Домас и протянул руку, — и возьми меня за руку. Иначе ты потеряешь себя!

— Ему плевать на тебя! А мне интересны твои поступки.

— Вета! — крикнул Орбан, и она дернулась: — Я не позволю тебе стать такой, как он! Ты другая. Иди ко мне… пожалуйста, иди сюда.

Девушка медленно отступила, моргнув и будто избавляясь от наваждения. Она увидела досаду и злость отца, что он так ничего и не выяснил, но страх Орбана потерять ее был нужнее и важнее. Она отступила к мужу, и он в шаге сам схватил ее за плечи, развернул лицом к себе и уставился на генерала:

— Нет, генерал, — внятно произнес Домас, — измываться над ней ты не будешь!

— А ты?..

— Я делаю, что считаю нужным, — осадил сумарунец. — а ты не смей! Она принадлежит мне. Запомни это и не приближайся! Еще раз доведешь до срыва, сверну тебе шею! Ей и так досталось и еще достанется. Это далеко не конец. Я же пообещал, — холодно улыбнулся он. — Я не меняю решений. Все будет, просто нужно набраться терпения.

— Ублюдок!

— Киззи, — он впился в нее предупреждающим взглядом, — в следующий раз ставь меня в известность своих планов. Так делать нельзя! Кому, как не тебе, знать это?

— Извини, Орбан, — сразу покаялась женщина. — Я не предполагала ничего подобного.

— Я знаю эту мразь, — он кивнул на генерала, — лучше тебя. Он способен на все. Ты показала ему дочь в качестве моей любовницы. Надеюсь, полегчало. Больше без моего ведома и одобрения ничего не предпринимаешь. Ты, конечно, госпожа, но забывать существующую иерархию не стоит. Сначала спрашивай у меня!

— Больше ничего подобного не повторится, — она сообразила, что по незнанию едва не натворила непоправимое, но Орбан удержал девчонку от прыжка в пропасть, в которую попал сам. Связь оказалась недопустимой и непозволительной. Они слишком сблизились, а эта ситуация может стать переломной, и они начнут строить уже другой мир.

— Чтобы его не было в лагере, — попросил Домас отрывисто. — На это можно рассчитывать?

— Да, — ответил Лукаа. — Для генерала приготовлено специальное место. Ты его больше не увидишь!

— Отлично, — Орбан опустил глаза на притихшую и вялую девушку: Вета уже устала от потрясений и нуждалась в отдыхе. — Иди сюда, — тихо сказал он и подхватил на руки, чувствуя слабость в теле. Вета просто опала на нем, уронив голову на плечо: она хотела уснуть и очень долго не просыпаться. Мужчина понес ее к выходу из зала, и жена перестала плакать, но ей было очень плохо и тяжело.

— Мы сейчас, — заговорил он, отвлекая ее от бичевания, — отправимся на озеро. Хочешь знать зачем?

— Нет…

— Тебе надо проститься и отпустить маму, — и Вета взглянула на него с небольшим интересом и непониманием. — Увидишь.

— Я тогда не успела с ней попрощаться.

— Вот и исправляй ошибку, — успокоил он. Орбан осторожно поставил ее рядом с их вещами. Он взял свою зимнюю куртку с мыслью, что стоит поблагодарить Айоргу, что побежал следом и принес его вещи. — Одевайся, Вета.

Вета надела пальто, но застегнуть его не смогла, у нее дрожали руки, поэтому Орбан сам помог ей укутаться, с тревогой поглядывая в отстраненное лицо. Он снова решительно взял жену на руки, и она привалилась к нему, не пряча слабости — у нее и правда не было сейчас никаких сил. Он быстрым шагом направился в ангар. Челнок Орбан не ставил на сигнализацию, здесь система безопасности была на высоком уровне. Вместе со своей ношей он поднялся в салон, устроил Вету в соседнем кресле и, задраив люк, стал готовиться к вылету, поглядывая на нее.

— Я с тобой, маленькая, — успокаивающе повторил он. — С тобой и останусь.

— Спасибо, что остановил меня, Орбан, — поблагодарила она. — Я так хотела уничтожит его за нас всех, что не понимала, что творю.

— Это нормальная реакция, — Домас вывел челнок из ангара, — отвечать ударом на удар. Просто нельзя перегибать палку, детка.

— Я поняла, — с дрожью в голосе ответила она. — Мечтая отомстить ему, я едва не подвергла опасности нас. Я просто идиотка.

— Ты просто человек, Вета, — он взял ее руку, поднес к губам и поцеловал кисть. — Ничего необратимого не произошло. Мы сейчас простимся с твоей мамой и отправимся к Гере и Зое. Они тебе очень нужны.

— Я тебя очень люблю, Орбан, — она едва смогла улыбнуться, а ее пальчики ласково гладили линию подбородка мужчины.

— А я тебя, — ответил он мягко. — Я не отпущу тебя никуда, Вета, ведь без тебя уже конец мне.

— Я не допущу этого, — дрогнула она, представив, что Орбана нет рядом. — ни за что!

— Я тоже, — успокоил он. — Не бойся, Вета. Я с тобой рядом.

— А как мы будем прощаться с мамой?

— У сумарунцев не принято хоронить мертвых, — заговорил Домас, и девушка сосредоточенно слушала его. — Мы живем в обеих стихиях, Вета, на суше и в воде. Все живые организмы зародились в воде, вот мы и возвращаемся.

— Как?

— Тело сжигалось на погребальном костре, — ответил он, — а прах развеивают над водой. Могилы нет, нет ни церкви, ни священника. Но отдать дань памяти можно и нужно. Мы просто будем помнить, детка.

— Спасибо.

— Закрой глаза, — предложил он, — и постарайся подремать. Тебе нужно отдохнуть.

— Хорошо, Орбан, — она не спорила и сделала, как он просил. Мужчина долетел до Алкиона и помог девушке вылезти из челнока. Она немного окрепла, но еще еле держалась на ногах, все эмоционально, да и физически она измоталась. Он обнял ее за плечи, и они пошли к озеру. Лицо Орбана было сосредоточено, и он внимательно следил за девушкой, чтобы успеть удержать ее.

Они дошли до озера, рядом с которым никого не было, учитывая промозглую погоду. Мужчина поставил Вету на ноги на берегу, и она уставилась вдаль, вспоминая маму, какой она запомнилась ей. Сейчас слез больше не было. Орбан быстро наломал голых веток кустарника, сложил маленький костер и разжег его, бросая на девушку тревожные взгляды. Он не следил за огнем: ему было нужно, чтобы все прогорело быстрее, и дерево горело. Орбан встал рядом, разделяя ее горе и боль утраты. Он молчал, но его присутствие помогало.

— Знаешь, — заговорила Вета негромко, — мама любила ходить на концерты. Я помню, какой довольной она возвращалась. Хотя по ней не скажешь, что она могла увлекаться таким.

— У всех свои хобби, Вета, — ответил он. — Ты сама знаешь.

— Мама поддерживала отца во всем, — взглянула на него жена: — они всегда действовали заодно. Она прошла с ним все базы и гарнизоны, а он… Так… Обидно за нее.

— Не все умеют любить, Вета, — ответил он, — но все страдают. Ему тоже плохо, показывать не научился, ведь слабость непозволительна.

— А я буду, — она взглянула на мужа, — плакать и смеяться, грустить и радоваться, чтобы просто жить.

— Правильно, — поддержал он и кивнул на костер, — уже все готово.

Девушка взглянула на землю, где образовалась в корке снега овальная проталина с неровными краями. Там уже лежал остывший пепел. Домас шагнул к воде и каблуком разбил тонкий слой льда, куда смог дотянуться, а дальше трещины пошли сами по зыбкому покрытию. Он вернулся к костру и руками собрал пепел, пачкая ладони в саже и копоти, но не передумал. Вета наблюдала за ним, видя, как он суетится ради нее, чтобы она могла хоть так проститься с близкими. Если бы она еще раньше не влюбилась в него, сейчас обязательно полюбила бы такого отзывчивого и чуткого мужчину.

Орбан по возможности собрал весь пепел, выпрямился и подошел к самому краю, едва не намочив ботинки. Вета подошла к нему и встала сбоку, глядя на пепел в больших ладонях.

— Просто попрощайся, Вета, — негромко попросил он. — Пусть она покоится с миром.

— До свидания, мамочка, — ее рука легла на крепкое запястье мужа. — У меня все хорошо. Не волнуйся за меня. Я не одна. Я обрела семью. Прощай, мама.

Орбан не произнес ни слова, не считая, что имеет право влезать в эти отношения. Он позволил девушке придержать собственные руки и по ее толчку, он размахнулся и выбросил пепел в воду. Он сразу намок и исчез, уходя на глубину. Мужчина присел на корточки и вымыл руки, затем выпрямился и отряхнул ладони. На холодном воздухе они сразу стали подмерзать, но он быстро стал тереть их друг о друга, пока они не высохли и не вернули нормальную температуру. Вета стояла рядом и смотрела на озеро, которое поглощает отданную дань.

— Нам пора, детка, — мягко проговорил он, сам отводя ее от кромки озера. — Холодает. Пойдем домой. Тебе нужно отогреться.

— Хорошо, — согласилась она, но не двинулась с места. Орбан снова взял ее на руки и понес в лагерь, хладнокровно повернувшись спиной к собственному дому. Ему было глубоко плевать, как это выглядит и на какие мысли наводит. Он просто делал то, что было необходимо его любимой женщине, а остальные проблемы подождут. Он разберется со всем.