Глава 15

Ночевка в лагере возмутила не только спокойствие Алкиона, дом Орбана уже просто кипел. С мужчиной никто не мог справиться, он жил по собственным правилам и принципам, которые не соответствовали общепринятым. Именно поэтому, уже не вдаваясь в причины экстравагантного поступка, Сорин согласился помочь семье.

Вот Камария и не стала откладывать: через два дня, когда у Орбана сложился четкий график, они начали действовать. Чтобы ничего не сорвалось, Тодор присматривал за шурином, чтобы сообщить, когда он выдвинется домой. А уж время в дороге они знали слишком хорошо.

Вирма еще находилась в экспедиции, изучая более южные территории с мягким климатом. А семья находилась в городе, продолжая устраивать повседневную жизнь. Чтобы не вызвать подозрений, родители Сорина отправились на работу, собираясь появиться дома в обычное время. Поэтому Вета не заподозрила подвоха, когда спустилась к обеду. За столом собралась привычная компания: родители и сестра Орбана и Сорин, который то обедал дома, то в казарме. Вот его график было проследить трудно, но она и не пыталась.

Когда девушка уселась на свое место на краю стола, которое уже заняла в первый вечер. По обыкновению, на нее не обращали внимания, будто ее здесь не было, да ей и не хотелось разговоров, главное все успевали накрыть заранее. Она вяло поела, почти не чувствуя вкуса еды, ее мысли были заняты отцом. Он уже несколько дней находился под следствием, вот она и ждала отмашки Орбана, чтобы уехать на кордон к Кузьмичу и Лизавете Григорьевне. Поэтому она была не очень внимательна и наблюдательна. Она съела почти все, оставив только сухие овощи на тарелке, а вот из высокого стакана она выпила весь свежевыжатый сок, удивленно нахмурившись легкой горчинке. Но не обратила внимания, посчитав, что ничего страшного не произойдет.

Вета продолжала сидеть за столом, чувствуя тяжесть и неподвижную вялость в теле, которая нарастала. Она попыталась тряхнуть головой, но не смогла: глаза сами закрывались под тяжестью век, и она перестала сопротивляться. Ее тело расслабилось, и Вета вынуждена была положить руки на стол, чтобы ее голова упала на них. Ее кожа покрылась тонким слоем пота, что напугало Вету, но сказать уже ничего не могла. Она не понимала, почему ее сердце бьется очень медленно, словно замирая. Во рту появилась сухость, и она очень захотела пить, но не могла ничего сделать, даже провести языком по сухим губам. Вета просто отключилась, найдя выход от страданий.

Сумарунцы сразу уставились на нее, чутко прислушиваясь: она спала, отключившись от всего, чего они и добивались. Камария осторожно поднялась со стула и подошла к девушке, приглядываясь к ней: она действительно спала. А Орбан как раз собирался домой с работы, поэтому все складывалось очень удачно. Вета уснула и ничего не могла понимать и знать, Сорин находился поблизости, а Орбан уже летел домой. Все складывалось просто идеально. Сорин тоже медленно встал из-за стола, разглядывая уснувшую девушку: идея тети и сестры сейчас не казалась такой правильной, но отступать уже было некуда и поздно.

— Что стоишь? — спросила Камария у племянника. — Бери ее на руки и неси в постель. Только в покои Орбана!

— Я знаю, — произнес Алмос, примериваясь к чужой женщине, но еще не в силах переступить через себя: все же в него вкладывали всю жизнь то, как жили все сумарунцы. А сейчас ему предстояло переступить через все догмы и правила.

— Поднимай на руки, — еще раз повторила Камария.

— Она хоть живая? — уточнил он, чуть сомневаясь в вердикте, хотя стук сердца был слышен. — Бледная какая…

— Сорин! — поморщилась Ката. — Не говори ерунды! Ей просто дали снотворное. Действуй! Иначе Орбан так ничего и не поймет.

— Ладно, — он подхватил землянку на руки, и Вета просто опала на нем: руки висели плетями, ноги и голова свешивались вниз, но Сорин донес ее до нужной комнаты, идя следом за кузиной. Сумарунка сама открыла дверь, впуская брата во владения другого мужчины, стараясь не думать о попрании законов: они спасали Орбана — вот что помогало держаться.

— Клади ее сюда, — Ката сдернула покрывало с одеялом, и Алмос положил бесчувственную девушку в постель. — Отвернись! — он уже и сам сделал это, а Ката быстро раздела Вету, разбрасывая одежду по полу. Она совершенно на нее не смотрела, лишь бы успеть и подстроить правильные декорации. Ката укрыла девушку одеялом и обернулась к мужчине: — Ты хоть немного разденься, — неловко проговорила она и, не глядя, вышла из апартаментов старшего брата. Она не стала запирать дверь, чтобы Орбан ничего не ломал по возвращении. Она сразу ушла к себе, оставив свою дверь открытой, чтобы услышать свару и вмешаться. Сейчас она уже серьезно задумалась, не совершили ли они огромную ошибку, избавляясь таким способом от землянки. Как поступит брат? Что он сделает? Но уже было поздно что-либо менять: механизм был запущен, и назад не отмотаешь.

Сорин покосился на постель, где опала девушка, и тяжело вздохнул: так он не хотел, но подписался сам, поэтому ничего не поделаешь. Он уже знал, что кузен вышел с работы и находится в пути. Вот он и сбросил футболку, чтобы выглядеть более подходяще. Он устроился возле окна, ожидая неизбежного, но на всякий случай к девушке он больше не прикасался. Он и так нес ее на руках, его запах остался на ней.

Орбан уже чувствовал беду, поэтому домой его просто гнало на всех парусах. Он помрачнел, чувствуя, что с Ветой происходит что-то недопустимое, и это было еще хуже, чем тогда в лесу, ведь сейчас они стали одним целым. Он сам вместе с ней уходил из этого мира! Домас летел с большой скоростью, чтобы сократить время в пути, боясь и так не успеть. Он буквально выпрыгнул из челнока, запирая его, не глядя, и со всех ног бросился домой, не застегнув куртку. И он бежал так, словно сражался в самой отчаянной битве, где нельзя проиграть. Он умудрился преодолеть расстояние до дома за считанные минуты. Дверь дома сразу распахнулась перед ним, и мужчина, не сбавляя скорости, кинулся к лестнице, ни на кого не обращая внимания, хотя в гостиной находились родные. Его родители аж обернулись, непонимающе наблюдая, как сын буквально летит наверх, перескакивая через две-три ступеньки. Его глаза сузились, губы вытянулись в одну тонкую линию, и он был сосредоточен на том, что было там.

— Орбан? — непонимающе позвала мать, но он ее даже не услышал, продолжая свой бег. В своей комнате Ката вздрогнула, слыша зов матери и безумный бег брата. Она закусила губу: его поведение ей не нравилось! Она даже встала на ноги, сделала шаг к двери, напряженно вслушиваясь в происходящее, но не решилась выйти из покоев.

Домас ворвался к себе, сбрасывая на ходу куртку, и сразу вбежал в спальню, видя подстроенную декорацию, но не веря в нее ни на йоту. Сорин быстро выпрямился, готовясь к отпору, даже сделал шаг вперед, но брат даже не взглянул на него. Он затормозил у постели, и его вид заставил Алмоса повнимательнее присмотреться к девушке: за своими собственными переживаниями он не следил за ней, а именно это и стоило делать в первую очередь! Сейчас он сам испугался содеянного!

— Вета! — громко позвал Орбан, усевшись рядом с ней на край кровати, и повернул ее лицо к себе, начиная хлопать настоятельно по щекам. — Вета?! Ты слышишь меня? Проснись! Вета! Вета!!!

Он прокричал ее имя в голос, но девушка даже не дернулась, оставаясь совершенно глухой и отстраненной. У нее почти не прослушивалось дыхание, да и сердце едва билось, сдавая свои позиции. Ее кожа стала одного цвета с простыней, что внушало липкое чувство страха.

В спешке в квартиру Орбана поднялись родители и увидели, как он тормошит девушку, чье состояние внушало уже страх за ее здоровье.

— Что с ней? — жестким тоном спросил Орбан, найдя взглядом Сорина: его глаза обещали возмездие и расплату. — Отвечай!

— Сидели и обедали, — пока не мог выдать признание Сорин. — Затем начала строить мне глазки, пригласила сюда, разделась и уснула. Я ее даже не трогал…

— Правду! — ледяным тоном выговорил Домас. — У нее почти нет пульса! А я точно знаю, что Вета совершенно здоровый человек. Что с ней? — он уже тряхнул девушку, — Вета?! Ты слышишь меня?! Кто это сделал?

— Твоя мать и сестра, — сдался на обвинения Алмос, понимая, что врать уже опасно и бессмысленно, учитывая, что Орбан был перед ним. — Ей дали снотворное. Она просто должна была уснуть, Орбан…

— Какое? Сколько? — прессинг продолжался, вот теперь испугались все. — Упаковка где?

— Я принесу, — Камария почти бежала на кухню, где в мусорном контейнере лежал блистер.

Орбан мрачно прижал палец к шее девушки, пытаясь нащупать пульс, и еще больше окаменел: он его почти не мог уловить. Он просунул ей руки под спину и колени и вместе с одеялом положил на пол, расправляя ее тело, чуть запрокинув голову. Он устроился на коленях рядом с ней и зажал пальцами нос, а пальцами приоткрыл рот. Орбан быстро наклонился, сделал глубокий вдох, накрыл ее губы своими и вдохнул в нее воздух. Затем ладони легли на ее грудную клетку и несколько раз надавил на нее, заставляя работать сердце, снова вдохнул воздух и повторил массаж сердца. Он заставлял организм функционировать, хотя тот уже не хотел напрягаться и жить.

— Вот! — рядом оказалась мать и застыла, ударившись о невидимую стену: сын пытался вернуть ее назад, а девушка ускользала.

— Расправь фольгу, — не глядя, приказал он. — Я должен прочитать название.

Через миг Камария протянула ему пустую упаковку с расправленной фольгой, которую он вырвал из ее пальцев, впиваясь в буквы.

— Да, вы спятили! — в его голосе слышался настоящий ужас. Он просто впился остекленевшим взглядом в лицо матери, а его собственное лицо покрыла смертельная бледность. — Сколько дали?! Правду!

— Три таблетки, — выговорила она и начала оправдываться: — это же просто снотворное, поспит…

— Это не снотворное! — отшвырнул он блистер в сторону и сосредоточился на жене, приоткрыв ей глаз: — Эти таблетки принимают по половинке для понижения давления гипертоники. Для здорового человека это яд даже в одной таблетке. Решили убить ее?

— Мы не знали, — с долей раскаяния и извинения произнес отец. — Не хотели…

— Вам не говорили, — грубо одернул Орбан, — не зная, не лезь!

— Орбан?..

— Вета! — громкий крик Домаса прервал оправдания, но девушка просто не реагировала. — Наполни ванну холодной водой. Живо!

Камария сразу оказалась в ванне, включая свет и воду, а Орбан уже действовал. Он выпрямился, стоя на коленях, достал из кармана аптечку и умело вогнал шип хейви в вену, делая вакцину. Домас давно не сомневался, делая жене сразу две инъекции, чтобы хоть как-то купировать действие лекарства и дать противоядие.

— Ветка?! Держись! — он снова подхватил ее на руки и бросился в ванну, боясь того, что видел: Вета напоминала сломанную куклу. Домас сразу поставил ногу на бортик ванны, сдернул с жены одеяло и сразу опустил в холодную воду. Он устроился на бортике, держа голову Веты над водой, собрав волосы на макушке. Он не сводил с нее глаз, начиная омывать ладонью ее лицо, чтобы она пришла в себя. И она с трудом открыла непонимающие глаза, пытаясь сфокусироваться на лице мужа. Она чувствовала холодную влагу, но не могла возмутиться.

— Вета, прости! — решительно произнес он, пугая своей мрачностью уже родителей. — Так надо! Не бойся, ради Бога!

— Орбан?.. — пролепетала она заплетающимся языком, ничего не понимая.

— Поверь! Надо! — он положил руки ей на плечи, надавил на них, опуская девушку под воду. Она начала дергаться, пытаясь вырваться, но он не позволил, цепко следя за ее состоянием. Вета открыла рот и наглоталась очень быстро воды, но не захлебнулась. Муж мгновенно вытащил ее назад, намочив собственную рубашку и брюки, и ловко наклонил над раковиной, чувствуя ее рвотные спазмы: — Давай, Вета! — он встал и надавил обоими руками на диафрагму, усиливая позыв: — Выплевывай эту гадость!

Девушка открыла рот и ее сильно начало рвать: из нее просто полилась вся жижа вместе с еще непереваренной пищей, которая послужила защитной оболочкой и не позволила таблеткам полностью всосаться в организм. Ее трясло от холода и слабости — от всего, а еще от страха ей хотелось плакать.

— Прости, — с жалостью сказал он, — надо еще раз! Я не хочу держать тебя под водой. Сама сможешь выпить хоть литр?..

— Нет, — шепнула она. — Делай…

— Прости меня, — повторил он с болью и снова окунул ее в воду, заставляя пить. Он четко уловил момент новых спазмов и вытащил ее, снова прижимая спиной к себе и наклоняя над раковиной, чтобы окончательно промыть ей желудок. Орбан прислушался к ней: она начала справляться с отравлением, но еще была слаба: — Больше не буду. Хватит.

— Хо…холодно, — стуча зубами, выговорила она.

— Сейчас, — отрывисто произнес он, подхватывая на руки. — Держись за шею!

Орбан добрался до вешалки с полотенцами и поставил девушку на платформу, становясь рядом: сразу подул теплый воздух, который сушил и согревал обоих. Вета не могла стоять сама, но во всяком случае оставалась в сознании и цеплялась за него, пряча лицо на груди. Тело мужчины надежно закрывало ее от чужих взглядов. Орбан стоял спиной к родным, чтобы не показывать своего закипающего гнева, яростного желания отомстить за нападение на его жену. Он знал, что его взгляд стал не просто грозным, еще и пронизывающим, расчленяющим и карающим. Он не простит, и Вета это знала без его объяснений, чувствуя его настроения. Она уже поняла, что все случившееся с ней произошло не просто так, поэтому испугалась еще сильнее, начиная дрожать уже не от холода и слабости. И Домас скрипнул зубами от отрезвляющего душа: она и так боялась, а он нагнетает своим гневом ее страх. Поэтому сумарунец успокоился неимоверным усилием воли, прикрыв на миг глаза.

Он снова приподнял Вету над полом, добрался до валяющегося на полу одеяла и укутал в него ослабевшую жену, беря ее на руки в коконе. Она закрыла глаза и уронила голову ему на плечо, позволяя отнести назад в спальню.

— Я не понимаю, — с детской обидой сказала она, когда муж аккуратно положил ее на постель в коконе из одеяла, заставив прислушаться.

— Чего? — негромко спросил он, прищурив глаза.

— Как я здесь оказалась, — призналась она с отчаяньем. — Я… не возвращалась сюда…

— Что последнее ты помнишь?

— Я сижу за столом, — она говорила тихо и с паузами, собираясь с мыслями. — ем… и все… Орбан, — она уставилась на него ошарашенно. — Я не помню, как выходила из-за стола.

— Ты и не должна помнить, — сел он рядом с ней, внимательно и сосредоточенно глядя на нее. Муж положил теплую ладонь ей на бедро сквозь толстое одеяло и успокаивающе сжал, давая понять, что он с ней.

— Почему? — непослушными губами спросила она, а глаза подозрительно заблестели: — Что со мной случилось?

— Ты уснула…

— Ерунда! — не поверила она. — Ни один человек не может так уснуть… — и осеклась, словно сообразив ответ.

— Ты не сама уснула, Вета, — уныло сказал он. — Тебе помогли.

Ей не нужно было говорить, кто помог, она знала и так, поэтому испугалась еще сильнее: если на нее напали здесь, как жить дальше.

— Вета? — озадаченно спросил он, видя ее ступор.

— Меня что, — охрипшим голосом от испуга спросила она, — хотели убить? Да, Орбан? — он отвел глаза, не в силах смотреть на нее. — Я не понимаю… Что я такого сделала?..

— Ничего, — попробовал успокоить он, но жена была напугана: она не понимала, как можно защититься от нападения в следующий раз. А то, что он будет, она не сомневалась. Она дернулась, приподнялась над подушкой и едва не упала лицом на пол, если бы Орбан не подхватил ее за плечи. Он удержал ее сидящей на постели и впился в ее белое лицо и огромные испуганные глаза.

— Ты что творишь, детка?

— Хочу уйти, — пролепетала она. — Пусти меня…

— Ты не в состоянии даже стоять.

— Значит, поползу! — выкрикнула она, оглушая. — Слышишь? Поползу! Я боюсь здесь!

— Приляжь, — уложил он ее на постель и встал: — Я знаю, что делать.

— Орбан? — Камария испугалась отстраненного вида сына: — Мы не думали, что такое вообще может случиться.

— Не оправдание, — он даже не повернулся к ним. — Покиньте мою спальню! И мои покои! Видеть вас не могу! Не думал, что сумарунцы докатятся до такого!

— Орбан…

— Я все сказал, мама! — жестко повторил он. — Сорин, у меня больше нет брата. Ты посмел покуситься на мою женщину. Я не убил тебя лишь потому, что не хочу мараться. Больше она с вами не останется ни на минуту. Есть будет только после того, как попробую я или мы вообще начнем питаться в другом месте. Моя квартира всегда будет заблокирована.

— Из-за нее?! Ты отрекаешься от семьи из-за нее?

— Я возвожу оградительные сооружения, отец, — холодно выдал он, — чтобы уберечь вас от преступления, на которое вы легко пошли. Я оберегаю вас от самих себя. Не смейте выкидывать ничего подобного! Никогда! Я сам все решу, когда нужно будет!

— Мы твои родители, — холодно напомнил Костель. — Ты забыл, как надо с нами разговаривать?

— А вы забыли, — не позволил им одержать верх мужчина, — что нельзя нападать на женщину в доме! Я хочу, чтобы вы все оставили нас. Надо собраться, а Вета определенно точно не будет фланировать перед вами голой!

— Мы поговорим, когда ты остынешь, — подвел итог Костель, но холодное молчание сына не способствовало договоренности.

Они покинули апартаменты Орбана, дверь за ними захлопнулась с характерным хлопком. Мужчина сразу подошел к шкафу, достал чистый комплект нижнего женского белья, брюки, носки и водолазку. Он вернулся к жене и помог ей одеться, осторожно и нежно теребя ее, не давая уснуть.

— Ты не виноват, Орбан, — мягко произнесла она.

— Ты была права, — отрывисто бросил он, — не стоило рисковать и возвращаться. Я узнал все о них. Надо было сразу уехать.

— Нельзя, — Вета более осознанно держалась за шею мужа, когда он донес ее до прихожей и помог одеться в зимние вещи. Девушка вспотела от слабости, вот он снова взял ее на руки, одевшись сам в теплые вещи. Им никто не попался на глаза, дом замер, но люди в нем были, только предпочли остаться у себя, чтобы не злить и не нервировать еще больше. Поэтому Домас спокойно вышел из дома и отнес девушку к челноку, усади л в кресло и при стегнул ее. Он был серьезен и сосредоточен, когда готовил модуль к вылету. Челнок снова взмыл в воздух, пилот вывел его на нужную высоту и траекторию и уверенно полетел на кордон, умело выходя из-под слежки.

Родители Орбана и Сорин вошли в покои Каты, которая все прекрасно слышала, вот и не удивилась нашествию. Они видели в окно, как мужчина уносит пострадавшую девушку из дома подальше от них.

— Мы сами толкнули его к ней, — негромко произнес Костель ему в спину, зная, что сын не услышит его. — Чтобы спасти ее, он дал ей свою кровь. Это уже путь в невозврат.

— Этого нельзя допустить, — решительно заявила Камария. — Он не понимает, что ломает свою жизнь. Действительно ломает, держась за Вету и то, что он знал. Она не отпускает его для нового и необходимого.

— И что ты предлагаешь?

— Не знаю, — призналась она. — Надо на сей раз продумать все правильно. Спешить не будем.

— Правильно, — поддержала ее дочь. — Мне тоже это не нравится. Способ есть, просто мы его еще не видим.

— Без меня, — сухо произнес Сорин, не глядя ни на кого из близких. — На труп я не подписывался.

— Просто случайность, Сорин, — попыталась успокоить его кузина.

— Которая едва не закончилась смертью, — напомнил он отрывисто. — Да и брата я потерял. Хорошо, что не убил, хотя лучше бы врезал. Тогда я бы верил, что мы помиримся. А так… — Алмос ушел, не сказав больше ни слова. А вот Домасы остались в весьма угнетенном состоянии: мнение Сорина еще витало в воздухе, не давая забыть. Сорин решительно вошел к себе и быстро собрал самое необходимое: он принял единственно верное решение перебраться в казармы Вадома и вплотную заняться работой и карьерой, чтобы реже появляться дома.

После покушения на Вету прошло три дня, а Орбан так и не вернулся: он исправно ходил на работу, но жил в другом месте, где не было опасности. Уже на утро девушка чувствовала себя абсолютно здоровой, но муж перестраховывался, да и суд над Сабуровым уже закончился, приговор был вынесен и через день приведен в исполнение: генерал-майора больше не было, учитывая тяжесть преступлений. Но Затаны не представляли, о чем умолчал землянин, боясь за выживание уже оставшихся людей, переживших нападение. Отсутствие Домаса бросалось в глаза, но он не обращал внимания на косые взгляды, делая вид, что все хорошо, хотя он рвал все узы с семьей, которая не приняла.

Вета и Орбан прожили на кордоне до дня рождения девушки и отметили его в тесном семейном кругу. Это был действительно праздник, наполненный радостью, теплом и смехом. Пожеланий оказалось даже больше, чем подарков. Лизавета Григорьевна связала ажурное платье из белых тонких ниток, которое надели на тонкий чехол, и это было красиво, что Вета едва не прослезилась. Кузьмич порылся в своих закромах и нашел самоучитель по фигурному катанию, где на схемах показывались элементы от простых до сложных, что пришлось по душе обоим. А вот Орбан долго думал, что подарить жене, и придумал: он слетал на юг и нарвал огромный букет цветов, который он уложил в корзину, выложив дно специальными пакетами с жидкостью, куда вставил стебли. Такого подарка Вета никогда не получала и была растрогана вниманием мужа, да и огромная корзина с яркими разноцветными соцветиями лишала дара речи. Орбан видел восторг и влюбленный блеск глаз: он угодил.

— Люблю тебя, кьярра, — шепнул он.

— Это самый лучший подарок, Орбан, — растроганно выговорила она. — Я очень тебя люблю. Спасибо.

— Я просто никогда не дарил тебе цветов, детка, — ответил он. — вот решил исправить упущение. Любимая женщина не может оставаться без цветов. Они подчеркивают твою красоту.

— Мне очень нравятся цветы, — призналась она и уткнулась носом в лепестки, вдыхая их незабываемый аромат. Кузьмич, не предупреждая, делал фотографии на наладонник сумарунца: рядом с девушкой находился расслабленный и внимательный мужчина, не сводящий с нее влюбленного взгляда. Как и обещал Домас, они появились и у Никитиных с бутылкой вина и шампанского из погреба кордона.

Там тоже все прошло по плану, и Орбан снова заглушил все звуки из дома, но теперь у следящих за ними сумарунцев была информация о празднике, поэтому ясность была внесена — там просто проходила вечеринка. Учитывая, что Андор стал частым гостем в доме землян, позвали и его с родными, да и спецы не переживали: Андор все изложит в отчете, как и Ладжос. В гостиной собрались семеро взрослых, да Васька, целиком занятый игрушками. Хоть день рождения был у его тети, Вета привезла подарок и ребенку. Она попросила мужа заказать для малыша большой конструктор из крупных и ярких фигурок. Вот он и был занят, получив новую игрушку. Его «вывели из строя» на несколько часов, чему были рады все. Зоя даже умудрилась сделать пирог, на котором она выложила число 20 кусочками теста.