Глава 25

Он подъехал к фигуристам, которые стояли на своем месте, изучая состоявшийся необычный дуэт, который больше не прятался. Первым делом Орбан взял пальто жены, укутывая ее в теплое и сразу застегивая все заклепки. Он не забыл и про шарф.

— Орбан, оденься сам, — попросила она. — Я уже согрелся.

— Сейчас, детка, — он схватил свою куртку и натянул ее, не глядя и не застегивая. — Не смей! — взвился он, сразу хватая ее за плечи, не давая наклониться к конькам. — Стой спокойно! Я сам сниму.

— Орбан, я могу…

— На сегодня нагрузок хватит, — твердо заявил он. — Потерпи секунду, Вета.

Девушка осталась послушно стоять, любуясь мужем. Он достал из сумки ее обувь и снова переобул ее, после чего сам снял коньки, убрав обе пары в сумку, чтобы уже высушить дома.

— Это последний раз, детка, — тихо сказал Орбан, поймав ее взгляд. — Больше не стоит.

— Я знаю, — мягко заверила она, и он просто одним взмахом ресниц дал понять, что понимает.

— Увидел? — повернулся Домас к Костромину.

— Да, — тихо ответил он. — Я под впечатлением. Такое мне приходилось видеть всего пару-тройку раз.

— Теперь понятно, почему ты выбрала его. — произнес Стас.

— Серьезно? — не стушевалась Вета. Ей его мнение было безразлично.

— Все дело в коньках, — убежденно ответил парень. — Вот ты и повелась.

— Не так, Стас, — ледяным тоном заговорил Орбан, заставив Стаса шагнуть назад. — Я впервые в жизни встал на коньки в ноябре прошлого года, — его признание ударило во всех молотом, а Вета только спокойно улыбнулась, — ради нее! Я не смог отобрать у Веты смысл жизни, ее душу, лишив возможности танцевать на льду. Она пятнадцать лет отдала этому тяжелому спорту. Она сильная, целеустремленная и красивая. Ты не понял главного: когда находишь свою женщину, сделаешь все, чтобы она была счастлива. Станешь тем, кто ей нужен, чтобы видеть жизнь и улыбку в ее глазах. Я падал и поднимался, пока не научился, но ни разу не причинил ей боли.

— Зачем так напрягаться? — стушевался Стас. — Есть фигуристы…

— Ни один мужик. — взвился Орбан, — не коснется ее. Только я! По моим законам так жили и живут до сих пор. Только я! Хочет танцевать, я в ее полном распоряжении, где угодно, когда угодно и как угодно. Любой идиот, рискнувший коснуться ее хоть пальцем, станет трупом. И я делал это! Хочешь стать следующим?

— Нет, — открестился Стас поспешно. — Мне фиолетово.

— Рад за тебя! — холодно усмехнулся Домас. — Вот и плыви по попутному течению. Идти против сложно, трудно и не все справляются: слабаки отсеиваются сами.

— А ты рискнул вернуться, Орбан! — удовлетворенно произнес Вираг, чья смена опять пришлась на этот день.

— Назад! — угрожающим голосом прорычал Домас. — Рискнешь тронуть ее, я тебя убью!

— Тебе придется ответить…

— Не смей ему угрожать! — развернулась на пятках Вета, испепеляя его просто бешеным взглядом охранника. — Я сама отправлю тебя на тот свет, если рискнешь навредить ему! И я справлюсь!

— Серьезно? — засмеялся он с явным превосходством. — Ты не в силах ничего изменить! Он ответит…

— Я беременна! — оборвала его Вета с гордым достоинством, заставив сумарунца насторожиться. — Я жду ребенка от Орбана! Никто не смеет тронуть мужа беременной женщины, кем бы она не была. — Домас стоял рядом и насмешливо смотрел на Вирага. — Сумарунцы не пойдут против своих устоев. Отвали от Орбана, Вираг! Он защищен собственным ребенком!

— Ты не беременна! — прислушался к ней мужчина.

— Вообще-то. Беременна, — извиняюще поправил Домас, делая шаг вперед и оказывался на полкорпуса впереди жены. В защитном жесте он положил ладонь на ее плоский живот. — Мы оба знаем час зачатия. Мы его почувствовали. Потерпи день-два, услышишь сам биение жизни, которую уже чувствуя я. Я дал эту жизнь! Мне виднее!

— А больше никто не хотел! — оборвал он. — Я дал жене лишь то, о чем она действительно мечтала. Я выполнил ее желание, воплотил в жизнь. И еще, Вираг, — добил мужчина, — закон Аллао на нашей стороне. Нас не нашли. Мы вернулись сами. Втроем! Отступи. У тебя нет выбора. Я действительно защищен от любого преследования нашим с Ветой малышом.

— Мне нравится, Орбан, — развеселилась она.

— Что, кьярра? — обращение легко слетело с губ, врезаясь в сумарунцев, как таран.

— Сначала ты защищал меня, — объяснила она, — теперь это делаю я.

— Ты, — обвиняюще произнес Вираг, — все рассказал ей! И она послушалась тебя.

— Идиот! — искренне рассмеялся ему в лицо Орбан. — Да ни одна женщина, что бы ей не угрожало, не захочет искренне и честно забеременеть от своего палача. С землянами да! С сумарунцами категорически нет! Вета должна была искренне захотеть ребенка, чтобы он появился. Поэтому я никогда не парился детьми. Но стоило обрести ее, стал задумываться.

— Где ты видел женщину, — вспылила она, добавляя головомойки охраннику, — идущую на поводу идиотов-мужиков?!

— Детка, — успокаивающе хмыкнул муж, — он еще зелен и молод. Успокойся. Не трать порох!

— Точно, — расслабилась она. — До такого еще стоит дорасти.

Рядом с ними стояла еще одна напряженная фигура: Татьяна увидела собственными глазами то, что до этого дня казалось невозможным — себя! Более молодую, счастливую по-другому, видящую в катке жизнь, и он раскрывал ее полно и ярко. Она понимала Вету, словно там была она сама. А еще Татьяна до рези в глазах всматривалась не только в оживленное, полное чувств лицо и глаза девушки, ее волновало кое-что еще. Ее взгляд притягивало левое бедро Веты, и Тане показалось, что она увидела там подтверждение догадки. Осталось только убедиться, что она и собиралась сделать, чтобы раз и навсегда снять с себя убивающий ее груз.

Татьяна приблизилась к ним еще, уже слыша не только каждое слово, она видела маленькие родинки, которые ее не сильно волновали. Орбан настороженно взглянул на женщину: ее внутреннее состояние внушало сильное беспокойство, она словно впала в сумбур, мысли бились в одном направлении, и ее слишком навязчивое внимание было сосредоточено на его жене. Сейчас Татьяна стала угрозой, а сумарунцы отошли на второй план, получив предупреждение, поэтому не рискнут нападать, пока не подтвердится информация.

— Света? — осторожно позвала Таня с вопросительной интонацией. После выступления фигуристы давно успели переобуться и утеплиться.

— Таня… — устало заговорил Артур, пытаясь остановить жену, но она в требовательном жесте подняла руку, требуя молчания. Она смотрела и изучала девушку, которая дрогнула от непонимания происходящего. И это ее пугало.

— Я Вета, — словно защищаясь, ответила она. — Светозара! Так назвали родители.

— Скажи, — приняла она ответ, ведь так и должно было произойти, — у тебя на бедре есть…

— Нет! — задохнулась Вета, перебивая женщину. Ее паника ударила в мужа, и Домас сразу встал перед ней, закрывая от землянки.

— … родимое пятно…

— Хватит, Татьяна, — твердо произнес он, защищая жену: — Вы не будете воскрешать по собственному желанию то, что причиняет ей боль. Я не позволю! Вам ясно?

— Вы не можете! — вскинула на него влажные от слез глаза женщина, — запретить мне найти ответы на вопросы, мучавшие меня двадцать лет.

— Могу! — заверил Домас. — Я ее муж. Моя обязанность защищать и оберегать Вету от боли, потрясений. Если она не хочет что-то делать, то не будет.

— Я услышала вас, — не дрогнула Татьяна: отпор Орбана был совершенно правильным, он не отступал от своего, защищая девушку. — Но вы ничего не знаете, поэтому делаете поспешный вывод.

— Я уже все понял, Татьяна, — негромко ответил сумарунец, — у меня есть глаза. Она не сообразила, а я все увидел.

— И не сказали? — вскричала она в явном возмущении, что даже высохли слезы. — Как вы могли?! У нее на бедре точно есть родимое пятно в виде треугольника с вершинами звездочками. На левом бедре! У Артура такое же! Эта метка из поколения в поколение передается в его роду. Вы не можете стоять между нами.

— Могу и буду! — не отступил мужчина, уже видя рядом притихшего Костромина: он был потрясен, вот и не мог еще говорить. У него явно случился катаклизм в голове, с которым он пытался справиться, но не понимал как, ведь, кажется, Таня всегда была права, а он не верил, что сейчас выглядело преступлением к ним обеим. Да еще рядом с Ветой стоял враг. Это он отрицал и не принимал всем существом, а Таня так далеко еще не зашла. Ей нужно было пробить стену, закрывающую от нее дочь. Но наскоком не получится, да и второго шанса он не даст.

— Она наша с Артуром дочь, Орбан! — назвала вещи своими именами Таня.

— Нет! — закричала Вета с надрывом. По щекам покатились злые слезы боли и обиды. — Я не хочу!..

Вета развернулась и побежала от них, вдоль берега озера, подальше от людей и открывшейся правды. Она не хотела ее принимать, ведь это означало, что тогда она была не нужна, от нее отказались, бросили! А другие подобрали! Ни разу не укорив, что она подкидыш. Она хотела убежать от бьющих слов, но они звучали в ушах: «Их дочь!» Не Сабурова! А Костромина! Она почему-то поверила, ведь в них жила одна потребность — лед и фигурное катание, которое словно текло в крови.

Орбан услышал ее крик-отрицание, ее нежелание принимать правду, боль и терзания. Он уже собирался открыть рот, чтобы расчленить словами блудных родителей, но осекся. Он увидел лицо Татьяны: оно побелело от потрясения, когда она увидела, что дочь убегает от нее, от них, отрекаясь и не желая видеть и слышать. Слезы падали вниз, но она не смела остановить девушку. Она просто вбирала в себя ее образ, запоминая навсегда. Она стиснула, чтобы не закричать ей вслед, но больные глаза вопили слишком красноречиво: «Доченька моя!»

Орбан дрогнул: если Таня отказалась от ребенка сама, то ее так бы не рвало на части, а она корчилась от собственной боли, но отпускала Вету уже сама, видя страдания дочери. Костромин быстро обнял ее, крепко прижимая к себе, проклиная себя в глубине души.

— Прости меня, — глухо и отрывисто сказал он, зная, что, за такое прощения, не будет: — Я не верил…

— Это она! — всхлипнула женщина, закрывая глаза: — Она жива, а это самое главное: наша девочка жива, Артур!

— Да…

— Правду в двух словах! — приказал Домас, видя, что Вета обессиленно опустилась на колени, оказавшись в одиночестве. Он слышал судорожные всхлипы и должен был знать, как помочь оправиться от потрясения. Сейчас Вета подвергалась еще более острым и кардинальным эмоциям из-за беременности. Без правильных слов она не захочет ничего слушать, в ней уже росла маленькая жизнь, которую она ценит и оберегает.

— Роды были очень тяжелыми, — отрывисто проговорил мужчина, зная, что жена не в силах сказать ни слова от потрясения и нового всплеска боли от повторной потери дочери. Он не мог вернуть им Вету, а Орбан, кажется, мог: дочь будет слушать лишь его одного, а не их. Вот и объяснял, рассказывал их драму. — Тане экстренно сделали кесарево сечение, когда поняли, что потеряют обеих, если промедлят хоть минуту. Нам сказали, — он мрачно взглянул в глаза сумарунца, пугая пламенем ада, — что наша девочка умерла при родах. Нам даже выдали тельце… Я похоронил, как нашу дочь! Таня не верила, что это наш ребенок, но… Врачи, тельце, все бумаги?!.. Что я должен был делать? Мне было всего 18! Мне в башку не пришло требовать экспертизы ДНК…

— Учитывая, кто рулил, Артур, — скрипнул зубами сумарунец, — все подтасовали бы. Ждите здесь!

Орбан стремительно развернулся на пятках и побежал к жене. Она опустошенно сидела на снегу, опустив плечи, и смотрела перед собой, пытаясь осознать, что ее выбросили сразу после рождения. Значит, каким бы не был Сабуров, в нем осталось что-то человеческое, если он приютил ее.

— Не сиди на холодном, маленькая, — тихо попросил он. Орбан наклонился над ней, уверенно обхватил за плечи и решительно, но ласково заставил встать на ноги. Он обнял ее, отогревая холод, закравшийся в душу и сердце.

— Они меня бросили, — укрылась она в нем, и ее голос разрывался от недоумения и горечи. — Я им была не нужна…

— Не так, Вета! — решительно заговорил он, заставив жену посмотреть ему в глаза: — Роды едва не убили вас обеих: тебя и Таню. Она не знала, что ты уцелела, девочка, но очень верила в это.

— Что? — ахнула она, нахмурившись и слушая единственного человека, которому верила.

— Таня была под наркозом после операции, — продолжил он с горечью: — Она не слышала твоего крика, не видела тебя, чтобы сказать, кого она родила. Ей и Артуру сказали, что их дочь умерла родами, даже тело отдали для похорон.

— Господи! — всхлипнула она, медленно закрывая глаза. Она легко могла представить боль родителей от потери ребенка. Она бы сама сошла с ума, если бы…

— Артур поверил, — продолжил он, — но его нельзя осуждать. Он не мог и мысли допустить о подмене детей. Такое не придет в голову нормальному человеку. А Таня не поверила, родная. Она искала тебя, но ей никто не верил, не слушал, списывая все на послеродовую депрессию. Да и какая мать примет спокойно смерть ребенка?.. Она только сама может все рассказать. Почему не поверила, не приняла твою мнимую смерть, продолжая бороться, не имея никаких фактов, кроме материнского сердца.

— Я верю, Орбан, — расслабилась она, давая слезам очистить себя от боли предательства. Но одно ее волновало: — Думаешь, это сделал Сабуров?

— Я не знаю, кьярра, — честно проговорил сумарунец. — У него родилась мертвая дочь. Зная его характер, мог или сам принудить врачей, запугав, дав денег, или врач сам, боясь генерала и неприятностей, если бы доказали, что допущена халатность, состряпал все у него за спиной. Сейчас уже никто не ответит на наши вопросы, детка. Артур и Таня ни о чем не знали. Сабуровых уже нет, как нет врачей и роддома, где ты появилась на свет. Разве имеет значение причина? Главное пострадали три невиновных человека, которые сейчас встретились. Через двадцать лет, детка, и твоя мама ждала эту встречу. Одна! Ей было тяжелее всех: ее считали едва ли не сумасшедшей, когда она не верила в твою смерть.

— Мне страшно, — шепнула Вета, заставив мужчину застыть, ожидая продолжения ее тихой исповеди. — А если я им не понравлюсь? Орбан, давай уйдем.

— Вета. — успокаивающе заговорил он, унимая ее мнительность и легкую глупость, навеянную простым страхом, туманящим разум.

— Давай потом, — затараторила она. — Пусть привыкнут ко мне, и потом…

— Чтобы ты испугалась еще больше? — выгнул он бровь, не давая договорить. — Напридумывала и нагромоздила баррикады, поверив в их существование? Тогда вы вообще не поговорите. Твой страх не подпустит вас друг к другу.

— Орбан…

— Пойдем сейчас, детка, — твердо произнес он, не позволяя ей трусливо убежать. — Я буду рядом с тобой. У них там сейчас не меньшая паника. А Таня просто в ужасе, что снова потеряет тебя, едва найдя. Давай просто посмотрим им в глаза. Мы сможем уйти в любой момент, как захочешь. Вета, а если бы эта трагедия произошла бы с нами? — она резко вздрогнула, побелела и прижала ладонь к животу в самом понятном жесте. Ее испуганные глаза впились в него, молча вопя и взывая. — Запомни, Светозара! С нашим ребенком ничего подобного не произойдет. Он родится у нас на глазах! Я не спущу его с рук, пока ты не проснешься, исцеленная и отдохнувшая после родов. Клянусь, кьярра.

— Тогда давай познакомимся с ними, Орбан, — сразу успокоилась она. — Только…иди первый, — шепотом попросила она.

— Хорошо, Вета, — не отказал он ей и сделал шаг к людям. Он остановился, повернул голову к жене и протянул ей руку. Под его теплым одобрительным и поддерживающим взглядом она осторожно взяла его ладонь своей и крепко вцепилась в нее. Орбан пошел к землянам, чувствуя, как все медленнее идет за ним жена, приближаясь к родителям, которые и сама замерли, боясь вспугнуть порывистостью.

Девушка уже вцепилась в крепкую руку обеими, прячась за его спину и испытывая неуверенность и оторопь. Ей было не по себе в ситуации, в которой она не знала, как себя вести. У нее не укладывалось в голове, что эти молодые и спортивные люди ее настоящие родители.

Таня отошла от мужа и сделала первый неуверенный шаг навстречу, не видя сумарунца: ее волновала та, что пряталась за ним. Артур отступил назад, пропуская жену, чтобы она могла найти все нужные слова, чтобы успокоить дочь. А сам привыкал к мысли, что у него есть взрослая и талантливая дочь, которая интуитивно выбрала свое наследие, ничего не зная о нем.

— Вета, с тихой мольбой попросила Таня, — не прячься от меня, пожалуйста. Я не сделала ничего плохого тогда, не сделаю и сейчас.

— Вы правда мои родители? — настороженные голубые глаза смотрели в такие же только на другом лице.

— Уверена, — кивнула Татьяна. — Я знаю, что это так. Когда ты катала, я узнавала себя. Я узнала это неповторимое выражение глаз, когда рвешься вперед за музыкой, отдаваясь ей полностью и выплескивая из себя все чувства и эмоции, которые именно в этот момент будоражат тебя. И еще пятно… Оно же есть, Вета?

— Есть, — ее пальцы накрыли родимое пятно на левом бедре, и Татьяна проследила за ее движением: — Здесь.

— Как и у твоего папы, — спокойно ответила молодая женщина. И Вета дернулась, уставившись на Артура изумленными глазами: — Что?

— Вы такие молодые, — пробормотала она, вызвав краску смущения.

— Мне было семнадцать, когда я рожала тебя, — свободно сказала Татьяна. — Артуру на год больше. Учитывая наш контактный спорт, в котором ты не новичок, думаю, не стоит объяснять, как ты у нас получилась, Вета.

— Не надо, — испуганно выпалила она и прижала ладони к бардовым щекам. — Я знаю сама.

— Отлично! — проворчала ее мать, тоже покраснев: Вета спала с Орбаном, вышла замуж и, кажется, ждала ребенка. Конечно, она все знала. А Вета сообразила, что ее родители тем более в теме, ведь они и правда слишком молоды, чтобы перечеркнуть свою личную жизнь.

— И до чего вы обе додумались, — ехидно уточнил Орбан, — что просто цветете маковым цветом?

— О! — качнула головой Вета. — Замолчи! И так неловко! Они выглядят чуть старше нас! Есть от чего заработать мигрень!

— Привыкнете! — небрежно отмахнулся он.

— А почему ты не поверила в мою смерть? — неожиданно спросила девушка. — Тебе же показали… девочку.

— Я слышала твой плач, — дрогнула она, обхватывая себя руками. — Я видела ребенка, но не узнавала тебя. Я четко знала, что узнаю дочь, когда увижу. Там был чужой ребенок, чужая дочка, не моя и Артура. Я ничего к ней не чувствовала и просила, чтобы мне принесли тебя. Конечно, этого не сделали, Вета. Я не знаю то ли по злому умыслу, то ли случайно подменили детей, — и Вета отвела глаза в сторону: умысел был. Она не верила, что детей можно перепутать, если, конечно, не шла война или другая катастрофа, где и так все было поставлено на карту. — Нянечка успокаивала меня, говорила, что я очень молода и рожу мужу еще ни одного ребенка. А мне нужна была ты.

— У тебя, — запинаясь, спросила Вета, — есть еще дети с отцом?

— Нет, — ровным голосом ответила Татьяна, не опуская глаз. — Я больше так и не родила, Вета. Я не понимала, где ты, что с тобой… Как я могла родить кого-то еще, чтобы забыть тебя? Сначала я хотела вернуть тебя…

— А если бы не Вторжение, — негромко спросила она, — не стечение обстоятельств, которые привели нас сюда, ты бы так и не изменила своего решения?

— Я бы пыталась, Вета, — твердо ответила она. — В роддоме мне ничего не отвечали даже через десять лет после твоего рождения. Все бумаги были просто идеальны, а сделать экспертизу… Мать Артура просто умерла бы от инфаркта, если бы я заикнулась об изгумации останков. Да и никто не стал бы слушать свихнувшуюся от горя мать, потерявшую малыша. Все было списано на нежелание принять правду, ведь никаких причин, кроме моей уверенности, не нашлось. Я делала, что могла, дочка… я просто верила, что ты есть…

— Мама! — бросилась к ней Вета, забыв все сомнения, и Татьяна изо всех сил обняла девушку, которая была чуть выше нее.

— Моя девочка! — всхлипнула она, обнимая ее, гладя и целуя, не веря, что она действительно держит ребенка в руках. — Доченька! Вета!

— Я здесь, мама, уткнулась в нее лицом Вета, получая слишком много и сразу щедрого материнского тепла. — Как же хорошо, что ты есть.

— Очень хорошо, — согласилась она и не удивилась, почувствовать на плечах руки Артура: — Артур, она нашлась! Наша дочка с нами!

— Вижу, Танюша, — хрипло ответил он, уже обнимая обеих. — Каким же я был дураком, что не услышал тебя. Мы могли найти ее раньше.

— Все произошло, как должно, — просто ответила она. — Я молилась, и он услышал меня и вернул нам нашу девочку. Остальное неважно.

Артур крепко обнял их еще раз и поцеловал дочь в лоб:

— Ты похожа на маму, Вета, — улыбнулся он. — Обе красавицы и умницы. Хорошо, что от моей внешности ничего не взяла.

— А кто из вас пишет стихи? — заинтересованно подняла она голову. — У меня получается… Вряд ли это упало мне на голову просто так.

— Я писал, — негромко ответил Костромин, впиваясь в дочь долгим взглядом, — но за двадцать лет не смог написать ни одной строчки. Ты правда пишешь?

— Да, — застенчиво призналась она. — Гера пишет музыку на мои стихи, и вместе с Зоей поют песни. Получается неплохо.

— Непостижимо! — ошарашенно выговорил он, изучая дочь с гордостью. — Мы не воспитывали тебя, не могли следить за твоими успехами, Вета, но ты превзошла все наши амбиции. Ты очень талантлива и неповторима. Даже не смей принижать себя в собственных глазах.

— Спасибо, — застенчиво ответила она. — А вы можете рассказать о себе? О семье… я же ничего не знаю…

— Нужно, Вета! — твердо сказала Татьяна. — Но еще больше я хочу знать, как ты жила, о чем думала и мечтала. Я столько упустила из твоей жизни, дочка. Я ничего не видела…

— Я расскажу, — пообещала она и высвободилась из их рук, чтобы подойти к Орбану и обнять его за талию. В ее глазах был не только вызов, твердость и уверенность: — Это Орбан, мой муж.

— Очень хорошо, — не заистерила женщина, видя непроницаемые глаза дочери: Вета не отступится от него, тем более уже ждала ребенка. — Пройдемте в дом, — пригласила она. — Там согреемся, попьем чая и поговорим.

— Ничего хорошего! — угрюмо проговорила появившаяся за их спинами Киззи вместе с охраной. Сигнал от Вирага поступил сразу же, и она, не медля, села в челнок, чтобы на месте разобраться с бунтарем, но надеялась не предателем. То, что Вета не дочь Сабурова, ее не смягчило: она все равно оставалась землянкой, врагом. — Придется отвечать! Перед законом!