Глава 26

— И тебе тоже, Киззи! — не стушевался Домас, разворачиваясь к ней, и он рефлекторно отправил жену себе за спину, давая четко понять, как будут обстоять дела, если компромисс не будет достигнут. — По нашим законам мы оба в безопасности от кары. Если бы было по-другому, я спокойно продолжил бы жить в нашем доме, где нас, если и найдут, то лет через сорок-пятьдесят, да и то случайно.

— Уверен?

— Конечно, — пожал плечами мужчина. — Я умею выбирать места, где никто не додумается искать. Мои мозги устроены несколько иначе из-за моего прошлого. Я ненавидел землян, но не оттолкнул брезгливо то, что помогло выжить: их знания, их способ мышления, поведения и умение меняться под обстоятельства.

— Тебя не выпустят с ней! — холодно отчеканила женщина. — Ты отправишься под арест, Орбан, а она…

— Сначала подумай, — низким голосом произнес он, распространяя вокруг угрозу, коснувшуюся и обжегшую ее, — чем будешь угрожать ей, Киззи Затан! Если моя жена или наш малыш пострадают, я приду и убью тебя голыми руками. Поверь, я не дрогну: жизнь среди землян стерла грани, сделав мир серым. Я слишком хорошо знаю, что женщины способны на такую жестокость, которая не придет в голову мужчинам.

— Твоя жена возможно, — не стала накалять она обстановку, ведь Домас признавал этот союз, вот и вынуждал делать это других. — Но она не ждет ребенка! Ты поспешил!

— Это ты спешишь с выводами, Киззи, — или специально не замечаешь то, что знаю и чувствую я. Вета беременна! Поэтому отступить придется тебе, если, конечно, не захочешь получить в гости взбешенную и неудовлетворенную фурию! Помнишь, что Вета сделала с Криной? Правильно! Вышвырнула в окно, и, заметь, на тот момент моя жена не испытывала недостатка в моем внимании. У девчонки хватит сил устроить побоище, а коснуться моей жены никто не смеет! Я разорву в клочья! Любого недоноска! Подумай, Киззи. Вета сможет устроить громкий тарарам! Она не сумарунка, ей плевать на все ограничения, если уже приняла решение. Я слишком часто сталкивался с ее выходками, чтобы не предостеречь тебя.

— Все сказал?

— Зачем спешить, Киззи? — резонно спросил он. — Через пару дней все станет очевидным. Тебе придется менять решение. Давай просто возьмем паузу и подождем.

— Считаешь, — насмешливо спросила сумарунка, — успеешь наградить ее ребенком?

— Он уже наградил, Киззи! — сочувственно и с долей женской мстительности заверила Вета, встав подле мужа. — В ту же самую ночь, когда я сказала, что хочу его ребенка. Мужчины-сумарунцы сразу все доводят до конца и не тянут кота за хвост. По моим скромным подсчетам наш ребенок родится в конце октября. Плюс минус пара дней. Поэтому не вздумай вредить Орбану! Он не просто женат! Он женат на беременной женщине! Его защищают его же законы!

— Думаешь, они распространяются и на тебя?

— Думаю, Киззи, — в тон ей ответила Вета, — ты не захочешь проверять реакцию людей. Да, вражда между двумя народами слишком остра, но нарушение правящим домом догм и устоев нанесет слишком большой вред вам самим. Ты готова рисковать целостностью сумарунцев в угоду собственной ненависти? Не пора ли проявить мудрость и притормозить?

— Не тебе требовать снисхождения!

— Вообще-то, — напомнила девушка, — мы на равных: что произошло с тобой, случилось со мной. Я смогла продолжить жить, позволив прошлому умереть, чтобы оно не властвовало надо мной, не отравляло. Я смогла идти дальше. А ты, хоть и нашла свое счастье, как ненормальная продолжаешь воскрешать страдания. Зачем? Неужели тебе нравится видеть вокруг боль и муки? Ловить на себе ненавидящие взгляды тех, кто пострадал от твоей руки? Или… ты наказываешь себя?

— Замолчи!

— Значит, наказываешь, — чутко отреагировала Вета, — но ты ни в чем не виновата! Так зачем все это? Ради чего? Виновные понесли кару. Настало время, чтобы склеить то, что разбилось, пока не стало слишком поздно.

— Не станет, — пообещала Киззи, изучая девушку очень внимательно, но Вета не отступила, выдерживая ее взгляд. Она всегда была упорной, только боялась это показать, а сейчас все ограничения пали.

— Власть затмевает разум, — напомнила она, и ослепляет. Не надо, Киззи. Ты сама потом ужаснешься, когда пелена спадет.

— Я не собираюсь больше разговаривать с землянкой! Я уделила тебе слишком много моего внимания и времени. — Киззи твердо взглянула на командира своей охраны. — Джаэлл, арестуйте Орбана и доставьте в камеру Вадома. Совет решит его судьбу. Его жена останется в лагере. Все же стоит позволить ей обрести родителей. Потом решим остальное…

— Мстительная завистливая сука! — хладнокровно бросила ей в лицо Вета, вставая перед мужем: она слишком хорошо усвоила законы, поэтому не боялась охраны. — Только и умеешь отдавать приказы, упиваясь властью вершить судьбы людей? Забыла, как унижали и заставляли подчиняться тебя? Не боишься, что от такого отношения взбунтуются уже те, кто должен чтить волю совета?

— Я не завидую! Нечему завидовать!

— Завидуешь! — убежденно кивнула девушка. — Тому, против чего ты не в силах найти оружие.

— Оружие есть всегда!

— Так может считать только, — уверенно ответила Вета, — боящийся изменений человек, цепляющийся за то, что знает, не допуская иного.

— Тогда тебе бояться нечего, — улыбнулась Киззи, — он вернется к тебе.

— Когда для меня станет слишком поздно, — догадалась она. — Ты способна на любой удар, лишь бы настоять на своем. Не важно, кто пострадает, главное удовлетворить твое наваждение.

— Не станет, — упорно повторила сумарунка. — Ты не беременна, и вы вернулись раньше, чем положено.

— Знаешь, что тебя бесит, Киззи Затан? — смело спросила Вета. — что ты готова ничего не видеть и не слышать?

— Что же?

— Что мы с Орбаном вдвоем, — назвала главную причину Вета, — и ты не в силах понять, как это произошло. Ведь это невозможно! Недопустимо! Против всех правил! Но это есть, Киззи, вопреки всему есть и будет.

— Мы смогли переступить через ненависть, — негромко проговорил Орбан. — А ты можешь? Простить, забыть и жить, радуясь тому, что есть? Если у нас получилось, вдруг это остановит угар ненависти?

— Возмездие и справедливость — вот ключ к миру с собой!

— Нет, — покачала головой девушка, с жалостью глядя на просто несчастную женщину, не способную проявить мудрую силу и смирить уязвленную гордость: — Боль и обиды ведут к страданиям. Только прощение и любовь способны провести нас сквозь мрак и огонь смерти.

— Это просто слова, — чуть дрогнула Киззи, не ожидая услышать ответ от почти девочки. — Просто слова, а не рецепт к действию.

— Конечно, слова, — просто ответила Вета. — но в них есть ответ на вопрос, который гложет тебя.

— Ничего подобного!

— Ты не можешь понять, — не отвела глаз девушка. — что связало нас.

— Постель.

— Киззи! — рык Орбана унял ее откровенность. — Мою личную жизнь с женой ты обсуждать не будешь! Не твоего ума дело!

— Она не поймет, — печально сказала Вета. — Самый простой путь ты видишь. И это грустно!

— Себя жалейте, — предложила сумарунка, — за обман и своеволие. Джаэлл, выполняй приказ.

— Джаэлл! — прошипела ему в лицо девушка. — Даже не вздумай касаться моего мужа! Меня ты и пальцем тронуть не можешь, а я пристрелю любого, кто дернется к Орбану! Меня стошнит, я поплачу и забуду.

— Ты?! Пристрелишь?!

— Я росла в доме Сабурова, Киззи, — напомнила она хладнокровно. — Он, конечно, был большой сволочью, но научил всех детей стрелять. Мне пригодилась эта наука.

— И как успехи? — едко спросила она.

— Знаешь, а он не жаловался, — бросила ей в лицо землянка. — не мог потому, что превратился в труп.

— Ты действительно убила человека? — не поверила Киззи. — У тебя бы пороха не хватило.

— Он собирался убить Орбана, — спокойно призналась она. — Он очень удачно встал ко мне спиной, собираясь стрелять в раненого человека. Я сровняла чаши весов. Я не колебалась. Не вынуждай меня действовать, Киззи. Я сделаю то, что сказала.

— Дрянь!

— В твоих глазах, — улыбнулась Вета, — и я стану настоящей стервой, если моего мужа не оставят в покое! Доступно говорю?

— Да что ты можешь? — не поверила сумарунка. — Слабая и невзрачная?! Ты не продержишься против таких, как я! Даже не пытайся!

— Отмени свой приказ, — мягко предложила она, — и твой покой не пострадает. Иначе, я уже чувствую приближение приступа, и кто-нибудь пострадает!

— Ты смеешь дерзить?!

— У Веты, — извиняюще пожал плечами Орбан, ища понимания, — гормоны в голову ударили. Ее зациклило! Ты с ней не договоришься, Киззи. Бесполезно! Дай девочке то, в чем она нуждается, и мир не подвергнется очередному испытанию на прочность. Ты же умнее! Уступи.

— А я дура по-твоему? — взвизгнула возмущенно Вета, заехав локтем ему в живот и заставив охнуть, сгибаясь от тычка.

— Нет, кьярра, — потер он ушибленное место. — Ты просто озабоченная и очень предприимчивая женщина.

— Да? — уточнила она, прислушиваясь к его объяснениям.

— Да, — низким голосом ответил он, видя, как расширились ее зрачки, а дыхание сбилось, сердце сделало скачок. — Озабочена ты мной и это надолго! А предприимчивая потому, что способна выкинуть, что угодно, не заморачиваясь правилами. Интересно, что осенило тебя прямо сейчас?

— Тебя это пугает, милый?

— Да нет, — хмыкнул он. — Я не идиот, чтобы бояться невероятную, неповторимую, неотразимую, совершенную женщину.

— А чего ты подлизываешься? — подозрительно насторожилась Вета. — В чем подвох?

— Детка…

— Правду, Орбан!

— Еще не сообразила? — тоскливо спросил он, воздев глаза к небу. — Дай мне силы справиться с распоясавшейся девчонкой, способной угробить меня с воображением и вдохновением.

— Орбан, — притихла она, — ты чего? Не понимаю…

— Ищу выход, — насмешливо выдал он ей в лицо, любуясь, как она вся заливается краской, — куда тебя тащить, когда ты спятишь и окончательно потеряешь воображение, чтобы не отморозить наши задницы.

— Спятил?! — взвизгнула она, подскочив на месте.

— Это ты спятила, — авторитетно заявил он, нависнув над ней. — Точно полный штиль, детка? А то я кое-что почувствовал. А ты? — вкрадчиво спросил он. — Точно собираешься вести себя примерно, как школьница-гимназистка? Неужели я ошибся?

Неожиданно Вета дернулась, услышав то, что немного раньше заметил муж, более настроенный на нужную волну. В ней поднялась обжигающая и поглощающая ее волна, делавшая ее больной и дерганной, желающей получить разрядку. Одежда стала причинять боль, касаясь словно оголенных проводов, в которые превратилась ее кожа. В крови бушевал пожар, ее пальцы жаждали коснуться тела Орбана, губы хотели целовать его. Он даже не дотронулся до нее, а она уже распалилась, стала податливой и влажной, но еще слишком напористой.

Орбан увидел ее потемневший и сверкающий взгляд, когда она пожирала глазами его тело и, наконец, взглянула в лицо. Он шумно вздохнул, встречая первозданную природную стихию, порожденную им. Вета преобразилась, она будто светилась изнутри, но ее мысли принадлежали страстной и требовательной женщине, а не святой. А еще он оглушительно слышал биение маленькой жизни в животе жены, которое дало о себе знать самым доступным и примитивным способом, отменяя все приказы.

— Ветка, спокойно, — тоскливо взмолился он, но она лишь сильнее возбудилась при звуках хрипловатого голоса. Она шагнула к нему и прыгнула, не видя никого, кроме него. Ее руки и ноги цепко обвились вокруг него. Орбан пошатнулся от ее порыва и напора, вцепился пальцами в ее бедра, чтобы она не ерзала на нем. Он удержался на ногах, обжигаясь об клокочущий и всхлипывающий вулкан на нем. Он знал, что хотела она, понимал, какой пыткой стала одежда. — Тише, детка, — попробовал успокоить ее гон Орбан, но она не слышала его, целиком отдавшись страстному вихрю.

Вета уже умудрилась оттянуть ворот его куртки, чтобы прижаться полураскрытыми губами к его теплой шее, лаская бьющуюся жилку языком. Ее груди расплющились об его грудь, спина изгибалась, бедра сами впаялись в его, найдя твердеющую эрекцию. Мысли в его голове тоже путались, но он почти нашел выход. Рот Веты уже прошелся по его шее, нашел подбородок, который она обхватила губами, и добрался до его губ, накрывая их влажным теплом. Она запустила пальцы в его волосы, приподнялась на мужчине и опалила страстным доминирующим поцелуем. Она подчинялась древнейшему инстинкту, и он тоже. Она целовала его, проходясь языком по губам, который потом жадно хозяйничал у него во рту, ища его язык. Вета не боялась, что упадет с мужа. Она оторвалась от его губ, сжигая просто испепеляющим взглядом, в котором сквозило не только желание, вышедшее из-под контроля, еще и любовь.

— Что со мной? — непонимающе пробормотала она, с изумлением наблюдая, как ее руки отодвигают края куртки, а глаза с голодом пялятся на его грудь, обтянутую майкой. — Я спятила?

— Нет, кьярра, — заверил он и увидел, как она закусила губу. — Ветка, просто уймись на пару минут.

— Орбан! — жалобно всхлипнула она: кожу кололо везде, где ее касалась одежда. Теперь у Веты горело все тело, и жар усиливался с каждым мгновением. Будто каждая частичка ее тела наполнилась энергией, побуждающей двигаться к мужчине. Ее пронзали молнии, и она охнула: ее грудь налилась, соски затвердели и сами тянулись к мужчине. Вета уже не пыталась понять, как огненные волны снова захлестывают со все большей силой, и эта непрестанная пульсация в лоне, почти боль, которую мог унять один Орбан, а он медлил и не давал желаемого. О, Боже! Девушка вцепилась руками в крепкие плечи, она совершенно не владела собой: тело выгибалось, извивалось, разве что не металось. И она пыталась содрать мешавшую ей одежду, заставляя Домаса прилагать все силы, чтобы не рухнуть в снег и не дать жене необходимое.

— Дьявол, Ветка! — вскрикнул он. — Угробишь! Твою мать! — Домас едва не рухнул на землю, когда жена слишком рьяно накинулась на него. — Челнок где, Киззи?

— Не дойдешь, — промямлила она, оглушенная не только бурным и честным взрывом, еще и биением новой жизни.

— Мне что, — задохнулся он, когда Вета принялась вытягивать майку у него из-под штанов на спине, — ее в сугроб укладывать?

— Что надо? — деловито спросил Артур, даже не моргнув глазом, когда родная дочь накинулась на мужика, как изголодавшаяся одалиска.

— Хоть сарай! Что угодно, где нам не помешают несколько часов, — признался он. — Надеюсь, уйму ее на время.

— Наш дом, — заикаясь, ответила Татьяна, едва не краснея, — на первой линии перед озером.

— Куда идти? — Домас уже повернулся к одноэтажным зданиям.

— Я покажу, — сразу побежала вперед женщина, а Артур по очереди поднял сумки с коньками, настороженно глядя им вслед. Орбан умудрялся удерживать ерзавшую и пристающую к нему озабоченную девчонку: интересный поворот.

— Эти выкрутасы надолго? — вяло спросил он, ежась и не спеша идти за ними. — Или у Веты мозги проясняться?

Сумарунцы подавлено молчали: Орбан был защищен со всех сторон. Теперь его никто не посмеет тронуть. Киззи молча проводила их взглядом и снизошла до ответа: он имел право знать правду, учитывая, что его родная дочь с мужем выжили его из собственной спальни.

— Надолго, — ответила она, заставив сильно вздрогнуть. — Такие приступы будут регулярно повторяться до самых родов.

— А как же малыш? — не понял Костромин. — Ему не вредно?

— Полезно! — фыркнула сумарунка. — Именно он требует этого безумия. Орбан не навредит ни ей, ни ему. Его отсутствие станет приговором. Теперь их надо лучше кормить, особенно мужика, чтобы не сдулся раньше времени, да закрывать глаза, когда девчонка начнет танцевать на нем.

— Что?! — стиснул он зубы: — Мало того, что она вцепилась в него всеми конечностями, вышла замуж и ждет ребенка, я еще должен лицезреть их в период гона?! В собственном доме?! Выселю!

— Артур! — попробовал его смягчить Трифонов. — Дочь все-таки, а на улице зима…

— Не замерзнут! — вскинулся он. — Это у меня появилась взрослая дочь, и за один чертов безумный день я узнал больше, чем мне надо! Это мой ребенок ведет себя, как озабоченная мартышка!

— У нее скоро свой ребенок родится, — напомнил услужливо Алексей. — И висит она на собственном муже…

— И мне прям полегчало! — прорычал он. — А осторожно подготовить не судьба?! Я получил не дочь, а взрослую женщину.

— Так бывает…

— Ни за один день, — кисло пожаловался он. — И как это теперь принимать?

— Понятия не имею, Артур, — опешил он. — У меня нет детей… Не знаю…

— И я не знаю, — тоскливо вздохнул Костромин, — учитывая то, что творится в моей постели.

— Выпить дать?

— Лучше мыло и веревку!

— Рад, что тебе лучше, — похлопал его по плечу друг. — Не кисни! Бери пример с них обоих.

— Спятил?

— Да нет, Артур, — хмыкнул он. — У тебя жена молодая и красивая, вот и радуйся жизни. Начнешь заниматься собственной личной жизнью, их выкрутасы тебе станут по барабану. Станешь не так остро реагировать.

— Если они выметутся из моей спальни!

— Удачи, Артур! — поперхнулся Трифонов. — Я лучше домой пойду.

— А мне бы напиться, — вздохнул он, — набить кому-нибудь морду. И не обязательно в такой последовательности.

— Альтруисты закончились, — хмыкнул Алексей. Артур мрачно испепелял свой дом просто угрожающим взглядом и молчал. Он мог представить, что творили эти двое на протяжении долгих месяцев, но тогда он не знал, что Вета его дочь. А сейчас все стало острее и более личным, но изменить уже ничего нельзя.

— Ад и все дьяволы! — выругался он, спуская пар. — Ну что ей не сиделось спокойно? Вокруг до хрена парней! Нет, нашла самого неподходящего! Выбрала того, что просто атас! Еще и залетела!

— Артур, да ладно, — хмыкнул Герман, разделяя все его терзания.

— Не ладно! — снова заворчал он. — Мозгов нет и не будет! Увидела смазливого красавчика, распустила слюни и, пожалуйста: мама-папа, это мой муж, и я жду ребенка! А как жить дальше успела подумать? Ладно у мужиков мозги отшибает, когда… Но у девчонки должна быть голова на плечах!

— Ну попробуй объяснить, — предложил Никитин. — Когда они вылезают из постели, бывают не только милыми, еще и с прояснившимися мозгами, правда, шумят в процессе…

— Убью! — пошел красными пятнами фигурист, сообразив, куда клонит сосед. — Это же моя дочь!

— Каждая женщина чья-то дочь, — резонно напомнил он, — и потом она становится чьей-то женой. Тебя тесть разве не пытался прибить за Таню?

— Объяснил, что со мной сделает, — сник Артур, — если я обижу ее.

— Вот видишь, — посочувствовал Герман. — А ты не можешь даже пригрозить. Орбан уже женат на твоей дочери и оберегает ее, да еще балует. Поэтому смирись и плюнь на то, что творится в спальне. Это жизнь, а секс изобрели за миллиард лет до нашего рождения, иначе мы бы вымерли, как мамонты. И еще: это Вета накидывается на мужика. Пожалей ты его и посочувствуй. Он напрягается и выкладывается.

— Ладно, — остыл Костромин. — Посмотрю на них, как уймутся.

— Угу, — не слишком уверенно кивнул Никитин: и когда это произойдет? У новоиспеченного папаши может возникнуть острое желание придушить обоих, если они потеряют счет времени. Но он оставил свои мысли при себе, чтобы Артур снова не впал в раж.

Неохотно, как на голгофу, Артур пошел домой, не находя ни одного повода, чтобы улизнуть под благовидным предлогом:

— Вышла замуж! Притащила в дом мужика! Принесла в подоле! Дедом сделала, засранка, в тридцать восемь лет! На глазах отца и матери кувыркается с ним в моей же постели! Все бабы ведьмы! Выдеру по заднице, что сидеть не сможет! В монастырь запру! Ну, какой дьявол ее дернул влюбиться в него?.. Придется же принимать… Дочь все-таки, — уныло закончил он, уже отряхивая обувь на крыльце. Сделав глубокий вдох, он вошел в дом и запер дверь, безразличный к переполоху и парочке нервных стрессов, которые накрыли особо слабонервных. Он вытащил для просушки коньки, ища себе занятие.

Мужчина не прислушивался к шорохам дома, как и не удостоверился, куда делись сумарунцы. А сумарунцы уже улетели в Вадом, отступив перед тем, с чем не могли бороться. Это не было унижением, это была справедливая реальность, так спасались всегда, и самые непримиримые враги делали уступки. Артур зря переживал, что звуки потревожит их: наладонник Орбана работал исправно, щадя психологическое состояние и так потрясенных родителей. А в спальне творилось яркое и бурное представление. Орбан только успел войти в дом и снять обувь с курткой, и до Веты дошла та же светлая мысль: она тоже сбросила верхнюю одежду в прихожей, прошли дальше в дом, безошибочно найдя спальню. Домас успел захлопнуть за ними дверь и поставить режим звукоизоляции, как жена набросилась на него, швырнула на постель, прыгнула сверху и принялась лихорадочно срывать с него одежду. Он тоже раздевал ее весьма поспешно, не обращая внимания на сохранность вещей. Без всяких изысков он швырнул девушку на спину, упал сверху, пригвоздив к постели: ее бедра поднимались и опускались в безумном ритме, разжигая его страсть. Он сразу глубоко врезался в нее, мощно и жадно вколотившись внутрь. Вета радостно закричала, получив в себя твердый член, в ней сразу же взорвалась ослепительная вспышка наслаждения, бушующим смерчем унося вдаль и смывая нестерпимый жар. Но несмотря на это, она продолжала вращать бедрами, стараясь глубже вобрать его в себя. Ощущение было невероятно острым, и Орбан, стиснув зубы, позволил ей делать все, что пожелает. И она делала, доводя обоих до бурного оргазма, и он сдался: его член пульсировал, а она сдавливала его, сомкнув ноги на его спине, он с криком кончил в нее, с силой вдавливая ее бедра в постель и слушая ее крики освобождения: Вета снова билась в конвульсиях, забыв обо всем. Так продолжалось еще около двух часов, пока она не удовлетворили себя до конца. Им хватило дремоты на часок, чтобы прийти в себя и вылезти в соседнюю комнату, где их ждали родители девушки, усиленно делавшие вид, что ничего не происходит. Они чинно оделись в свои вещи и вернулись в мир людей.