Глава 29

Домасы добрались до берега озера, когда Вета, сгибаясь под весом Орбана, вытащила его на камни и упала рядом. Камарию ударило со всей силы, когда она услышала требование умирающего сына, которого убила она, спрятать ребенка от его народи и семьи. До нее дошло с опозданием, что Орбан действительно любил Вету, а она просто любили его, не преследуя никаких корыстных целей. Она уже хотела шагнуть с ним, когда Орбан выскользнул из ослабевших рук девушки, но рядом с ней уже были ее родители.

Сумарунцы приготовились к ожидаемой реакции на врага, но земляне проявили больше понимания и любви к дочери. Они не поносили Орбана, наоборот, пытались расставить все по местам, а, когда не вышло, чтобы не травмировать и так убитую и помешавшуюся от горя Вету, они забрали Орбана с собой, делая то, что говорила девушка. Конечно, они боялись за нее и ребенка, но Артур даже аккуратно коснулся сумарунца, хотя мог этого не делать: Орбан уже ничего не чувствовал, Камария, как не прислушивалась, не слышала биения его сердца. Именно это нанесло ей тяжелейший удар, от которого она не оправится. И то, что сына забрали в дом землян, куда им нет дороги, тоже ранило. Он должен быть в доме родителей, но Вета едва не забилась в истерике, причитая, что его там просто убьют. Она верила, что он очнется, и Камарию пробрал озноб: а что сейчас будет с девушкой, когда ее муж погиб? До сумарунки дошло с отрезвлением, что единственное, что осталось от ее единственного сына — это ребенок, которого ждала Вета и рождение которого претило Камарии. А сын пожертвовал всем, своей жизнью, ради землянки. И по воле сына она еще потеряет и внука, ведь Орбан приказал жене уходить из Алкиона в безопасное место, где она и родит. Там и останется малыш с матерью, если она выживет.

— Мама? — спросила Ката, заикаясь. Она не могла спросить, как она рискнула сделать такое, уже сделала: — А как мы похороним брата? Он же там…

— Пока Вета не осознает случившегося, — произнес Костель, — она никого не попустит с похоронами.

— И когда осознает? — тихо спросила его дочь.

— Я не знаю, — поднял он на нее усталые постаревшие глаза, — сколько времени нужно женщине, чтобы поверить, что любимый мужчина умер, Ката? Я не знаю, сколько она будет цепляться за надежду за его возвращение. Ты же видишь, она уже не в себе.

— Может, — дрогнула Ката, опуская глаза, — ее родители смогут повлиять на нее.

— Она же беременна, — ни к кому не обращаясь, произнес он. — зачем было травить? Они честно заслужили право быть вместе. И Орбан верил в это, а теперь последней мыслью моего сына было, что сумарунцы бесчестны и бессовестны. Что он стыдился собственного народа и семьи за совершенную подлость.

— Костель, я хотела, как лучше, — негромко произнесла она.

— Только мы не спросили, — ссутулился он и пошел домой, — что Орбан считал лучшим для себя. Теперь мы знаем: Вета и ребенок! Он вернулся взрослым и умеющим принимать свои собственные решения, а мы хотели видеть его прежним, загоняя в наши стереотипы. Конечно, ему было свободнее там, где его просто принимали, каким он был.

— Тодор, — тихо попросила Ката, — иди с отцом. Я побуду с матерью. Ей сейчас хуже…

— Я присмотрю, — заверил он. — Будь с ней.

Состояние Камарии внушало опасения, вот Ката и держалась рядом. Она с опаской взглянула на лагерь, пытаясь найти силы и сделать шаг к людям, которых считала врагами. Но она должна была шагнуть в мир, который не переносила на дух, чтобы увидеть его другими глазами. Камария шла сама, а дочь отставала на шаг, тоже с интересом оглядываясь по сторонам. Так близко землян она еще не видела, но здесь жили просто люди, не представляющие опасности. Она даже заметила, как зеваки сами уходят от дома Костроминых, чтобы не любоваться чужим горем. Перед крыльцом оказалось свободно, и соседи вели себя тихо: матери одергивали детей, не разрешая играть рядом и отправляли подальше от беды. Сами взрослые тоже притихли, разделяя утрату, хотя умер сумарунец, но он умудрился заслужить уважительное отношение к себе у многих землян.

Женщины остановились в нескольких метрах от нужного дома, не решаясь ступить туда, где их не ждали. Перед ними прошла молодая женщина с горестным лицом, а за ней двигался мужчина с кастрюлей, накрытой крышкой. Они несли еду. Лена увидела одежду на веревках, зажмурилась, справляясь со слезами, и негромко постучала. Через долгие минуты тихо и неохотно открылась дверь, и на пороге показалась бледная хозяйка.

— Лена? — непонимающе нахмурилась она при виде соседей.

— Таня, — заговорила она, — не подумай ничего такого. Я не за сплетнями. Мы с Димой принесли гороховый суп. Тебе же не до готовки… — тихо закончила она. — А кормить надо Артура, самой есть и заставить Вету пообедать хоть немного ради ребенка. Он же не должен голодать?

— Спасибо, Лена, — пропустила она гостей в дом, и Ладжос молча отнес тяжелую кастрюлю к плите. — Я потеряла счет времени… а сами что будете есть? Неудобно.

— В доме все взрослые, — взяла ее ладони в свои соседка и заставила Таню сесть на диван. — не оглодаем. Как она?

— Ой, Лена! — всхлипнула она и тихо заплакала: — Как легла в постель, так и лежит рядом с ним: не плачет, не голосит… там тихо… Лучше бы рыдала! Я не представляю, что она думает, что сделает…

— Стоп, Таня! — твердо одернула Лена. — Вета ничего не сделает с собой. Она ждет ребенка! Он удержит от глупостей сейчас, а, когда родится, Вета будет занята им одним. Он заполнит ее пустоту.

— Дай бог, — кивнула Татьяна. — Мне нужно убедить ее отпустить Орбана, чтобы похоронить. А я не могу найти слов… Лена, где найти слова, чтобы объяснить смерть любимого человека? Она же мечтала прожить с ним всю жизнь…

— Слова придут, Таня, — постаралась подбодрить ее она, — главное начать.

— Услышит ли она меня? Вета уверена, что он спит… говорит про лечение…

Дима поднял голову, прислушиваясь к словам женщины: он знал, о чем она рассказывала. Он всеми фибрами души не хотел вмешиваться, но выбора не было: Вета не поверит родителям, да и ему будет сложно убедить ее, хотя у него шансов больше.

— Скоро Орбан…

— Молчи! — задохнулась Лена, сообразив, о чем говорит соседка. — Конечно, Вету нужно поднять с этой постели и похоронить мужчину.

— Я поговорю, — твердо сказал Букур, вызвав три удивленных взгляда. — Надеюсь, она услышит меня.

— Дима…

— Дима, ты уверен? — тихо спросила Лена, понимая, как он начнет разговор.

— Да, Лена, — просто ответил он. — Мне она поверит и будет слушать. Ты просто не представляешь, до чего она додумалась. Если вы разрешите, — он обратился к родителям Веты, — я войду в комнату и попробую все ей объяснить.

— Как?

— Это не тот вопрос, Артур, — качнул он головой. — Вете нужна помощь. Ей я смогу открыться: у нас одинаковая боль — она потеряла мужа, а я первую жену и малютку-дочь. У меня есть шанс.

— Иди, Дима, — решилась Таня. — Иногда посторонний человек быстрее находит нужные слова, чем самые близкие люди.

— Я попрошу лишь об одном, — попросил он, — не врывайтесь в спальню, что бы не услышали. Клянусь могилами моих близких, я не обижу девочку. Просто не мешайте.

— Хорошо, — несколько озадаченно ответила ее мать, видя ободряющий взгляд Елены. — Я вам доверяю.

— Спасибо, — искренне ответил он: ей было тяжело и тревожно впускать в ту комнату совершенно постороннего человека, но ради дочери она это делала.

Ладжос быстрым шагом вошел в спальню, тихо и плотно прикрыв за собой дверь. Он верил Лене, что она не даст нервным родителям ворваться сюда и нарушить их беседу. Он сделал над собой усилие и посмотрел в сторону кровати. Даже он сильно дрогнул, увидев, как Вета обнимает Орбана, не отпуская от себя. Он внимательно вслушался в мужчину и ничего не слышал — ни дыхания, ни стука сердца — там лежала одна оболочка. А Вета в это не верила.

— Можно войти? — негромко спросил он, чтобы не испугать девушку, ушедшую в себя. — Вета, я знаю, ты не спишь.

— Вы уже вошли, — монотонно ответила она, но она ответила.

— Мне нужно с тобой серьезно поговорить, — продолжил он. — Ты можешь сама сесть и поговорить со мной?

— Я не одета… — нашла она отговорку.

— Ничего, — не растерялся он, протягивая ей покрывало. — Я отвернусь. Ты можешь закутаться в плед. Я не буду подглядывать.

— Хорошо, — подчинилась она его требовательности: Дмитрий просто так не уйдет. Букур отвернулся, чувствуя, как девушка вылезла из кровати и набросила на себя покрывало, полностью укрываясь от чужих глаз. — Я готова.

Он медленно повернулся к ней: она успела укутать мужа одеялом по подбородок, а сама устроилась подле него, оберегая и очень подозрительно глядя на гостя.

— Я присяду? — уточнил он и пододвинул стул поближе к кровати. — Не бойся, Вета, я не враг.

— Я и не боюсь, — ответила она, даже не дернувшись. — Я знаю, что вы не сможете причинить мне вред.

— Хорошо, — не стал углубляться в ее ответ мужчина: он понял ее мысль — муж защитит меня, как делал всегда.

— О чем вы хотели поговорить? Мне за мужем нужно ухаживать. Он болен.

— Ты можешь рассказать, — осторожно попросил он, — как он заболел?

— Из-за меня, — опустила она голову, испытывая вину, она даже покусывала губу. — Меня пытались отравить в его доме… не знаю кто, и Орбан не знал. — Вета подняла на него блестящие глаза, заставляя притихнуть: — Он не виноват! Орбан смог очистить мой организм от яда в озере, но не справился: доза оказалась слишком большой. Часть отравы осталась в нем, но он справится! Ему просто нужно…

— Поспать, чтобы исцелиться? — мягко спросил он без осуждения. Но признание Веты сильно ударило и оглушило: Домасы переступили черту, вот парень и не усмотрел, не допуская такой подлости.

— Да, а вы откуда знаете? — притихла она, подозрительно глядя на него. — Сумарунцы не распространяются о таких личных вещах.

— Вета, — решительно начал он, — я знаю потому, что такой же, как Орбан. Я сумарунец. Меня зовут Ладжос Букур.

— Ясно, — не испугалась она, уже не удивляясь ничему. — И вы здесь, среди пленников.

— Так намного спокойнее, — просто признался он. — Когда выбираешь женщину из другого народа. Я защитил Лену, скрыв правду о себе от своих же.

— А Лена знает?

— Знает, Вета, — проговорил он, — и не выдаст никому. Жизнь слишком сложна, чтобы еще подставлять самих себя. Ты веришь, что я, как и Орбан, с другой планеты?

— Да, — оценивающе посмотрела она на него, — у вас есть общие черты.

— В нас одна ДНК, — пожал он плечами. — Мы из одного вида, поэтому похожи. Теперь ты готова меня выслушать?

— Говорите.

— Ты знаешь, девочка, — осторожно заговорил он, — что мой слух острее твоего? Ты видела много раз, как Орбан прислушивался к недоступному тебе и предупреждал об опасности.

— Конечно, Ладжос, — согласилась она. — Благодаря его способностям мы смогли уклониться от бомбежек, и Орбан вовремя услышал приближение патруля, чтобы защитить меня от остальных.

— Тогда ты можешь мне поверить, Вета, — решительно сказал он, — сердцебиения нет. Орбан не дышит. Ты должна отпустить его, девочка. Он бы не хотел, чтобы ты цеплялась за его труп.

— Нет, — открестилась она поспешно и темпераментно. — Я знаю, что Орбан борется. Я верю в него, в нас. Он не оставит жену с его ребенком в животе, подвергая опасности. Он вернулся из ада, когда его никто не любил и не ждал. Сейчас его ждут слишком сильно. Он не сможет подвести нас.

— Вета, его уже нет! — терпеливо повторил он. — Орбан действительно любил тебя. А ты любишь его, иначе не было бы никакого ребенка. Подумай о вашем малыше. Орбану хотелось бы, чтобы ты справилась. Ты сильная, если справилась со всем, что обрушилось на голову. Найди силы сейчас принять то, что не желаешь: Орбан умер, чтобы жила ты. Позволь похоронить.

— Мой муж, Ладжос, — упрямо и уверенно произнесла она, не отступая от своего, показывая то, чему он не мог найти объяснения. — жив. Я не предам его и не позволю сжечь живьем, чтобы развеять его прах над водой. Это убийство! Он не дал умереть мне, когда нож перебил сонную артерию, он вернул меня назад, хотя я уже была за чертой. Он знал, что мне рано умирать. Сейчас я знаю, что Орбан вернется, чтобы жить вместе со мной и нашим ребенком.

— Вета…

— Я знаю, что его держит здесь, даже если вы не верите, Ладжос, — спокойно ответила она. — Его держит та хрупкая жизнь, которая цепляется за него. Он очень хочет ребенка, своего ребенка, и его не волнует, какая кровь смешалась. У нас есть дом, в который никогда не войдет война и ненависть. Орбан все эти месяцы закупал все необходимое, чтобы дети ни в чем не нуждались. Он сам придумал, где они с Кузьмичом поставят детскую площадку. И Орбан готовится к появлению девочки, как и мальчика. Мы не знаем, кто у нас родится, но я вижу, как Орбан стоит на солнце и подбрасывает в воздух и ловит смеющегося малыша с его глазами. У ребенка светлые кудряшки, он смеется от восторга, а другой ребенок постарше играет у его ног, требуя внимания. Вот, что удержит и вернет моего мужа назад. Вся наша семья будет вместе. Поверьте, Ладжос, когда ждут, возвращаются и с того света.

— Вета, ты говоришь, как сумасшедшая, — дрогнул он. — Очнись! Его больше нет! Как нет моей жены и дочери. Я мучал себя целых пятнадцать лет, пока не принял правду. Не повторяй моей ошибки.

— Я не ошибаюсь, — не сдалась ни на йоту девушка. — Вам лучше уйти. Мне нужно отдохнуть, чтобы хорошо выглядеть, когда проснется муж.

— Просто подумай над тем, что я сказал, — отступил Букур, чтобы не добиться обратного эффекта. — Присмотрись к Орбану. Ты поймешь все сама.

— Я все понимаю, — с достоинством ответила она. — Я нужна моему мужу, чтобы вернуться, а он нужен мне, чтобы жить. Разве можно жить без дыхания?

Ладжос не нашелся, что сказать: он просто потерял дар речи и еще раз взглянул на Домаса — его любили безумно и безгранично, борясь даже со смертью, но выиграть у нее еще никому не удавалось. Он потерянно вышел в соседнюю комнату и запер за собой дверь.

— Дима? — на него смотрели три пары вопрошающих глаз, и его растерянный вид все объяснил.

— Ты не смог убедить ее, — мягко проговорила Лена, подходя к нему, чтобы взять за руку. — Девочка не слышит.

— Она не выглядит ненормальной, — он дал увести себя от двери. — Все ее рассуждения логичны. Она верит, что он вернется.

— Это отрицание очевидного, — Лена отвела взгляд в сторону, — защитная реакция организма, чтобы утрата не уничтожила сразу и навсегда.

— Я не понимаю, как достучаться до нее.

— Пойдем домой, Дима, — позвала его молодая женщина. — Сейчас мы здесь не нужны. Ты сделал все, что мог. Пойдем.

— Да, — встряхнулся он и посмотрел на ее родителей. — Не оставляйте ее надолго одну.

— Конечно, — заверил Артур. — Я буду дежурить под открытой дверью.

— Правильно, — кивнул Ладжос. — Главное не пропустите миг, когда она поймет.

— Да, — поежилась Таня. — Я уже заварила крепкий настой ромашки.

— Простите, что не получилось.

— Что вы, Дима, — замахала руками женщина. — Вы пытались. Вета с вами поговорила. Спасибо вам.

— К сожалению, не за что. Она не услышала меня.

— Но вы посеяли сомнения, — напомнил Костромин. — Теперь она не сможет не думать о том, что вы сказали. Это уже маленькая победа.

— Надеюсь, что она все осознает и сможет справиться. Она не заслуживает такого… и Орбан тоже…

— Она сказала, что произошло?

— Нет, — сразу принял он решение, чтобы не травмировать родителей еще сильнее. Они обойдутся без этой информации. — Она не знает, просто ей стало плохо, а Орбан смог помочь.

— Пусть так, — глаза Артура остались спокойными, но в них было обещание: он докопается до всего. Сейчас он был взрослым и умеющим преодолевать трудности, поэтому уклончивый ответ уже был не для него.

— Мы еще навестим вас, — пообещала Лена, перешагнув порог. Она оттащила Ладжоса на поворот улицы и развернула к себе. — Скажи мне правду. Ты же знаешь…

— Ее травили в доме мужа, Лена, — глухо признался он. — Это не просто дикость! Это преступление! Беременная женщина во все времена была неприкосновенна. Это насколько нужно было ненавидеть Орбана, чтобы напасть на его жену? Не мудрено, что он требовал от Веты бежать, не оглядываясь, от его семьи и спасать ребенка.

— Господи! — медленно закрыла глаза Лена и обессиленно привалилась к нему. — Сумасшествие поселилось во всем мире. Где исцеление от жестокости и безумия? Иногда мне кажется, что смерть это милосердие для всех живущих.

— Если моей дочери, — прикрыл он глаза и обнял женщину, — посчастливилось уцелеть среди землян, и она полюбила достойного человека, я ни за что не встану поперек. Видеть ее на месте Веты… это агония и боль…

— Не мучайся, — сразу встрепенулась Лена. — На нашу долю страданий выпало не меньше. Не надо добавлять новых.

— Лена, — тихо сказал он, — а ведь они любят друг друга.

— Так бывает… Дима, — мягко объяснила она. — Страшен образ врага, страшны ублюдки и мерзавцы, но нормальные люди это просто люди.

— Я понимаю это сейчас ясно и отчетливо, Лена, — тихо ответил он. — Скажи, а ты в силах привязаться к такому, как я?

— Зачем тебе? — отошла она, отворачиваясь, но он удержал за руку, не позволяя отвернуться.

— Надо, если спрашиваю, Елена, — не повысил он голос, но прозвучало внушительно. — Мы с тобой живем вместе слишком долго. Что ты думаешь?

— Я не знаю… я боюсь…

— Я тоже, — поддержал он, изучая ее придирчиво и пристально, видя ее растерянность и испуг. — Мне страшнее: я уже потерял то, что должен был защитить ценой собственной жизни.

— Мне не нужна твоя смерть, — твердо проговорила Лена, положив ладони ему на плечи и глядя прямо в глаза. — Это сумарунки привыкли принимать смерть своих мужчин, как неизбежную данность. Мой мир не такой! В моем мире женщина пойдет на что угодно, чтобы ее любимый уцелел. Она заключит сделку с дьяволом, пожертвует едва ли не всем, чтобы отвести беду. Вот почему Орбан полюбил ее. Вета своим теплом растопила его мрак: нельзя сопротивляться чистому, доброму, нежному и мягкому. Это бесполезно, Ладжос.

— Я тебя понял, — произнес он задумчиво. — Идем домой, Лена. Хочу оказаться подальше от слез. Может, удастся их не услышать.

— Не надейся, — вздрогнула она, и он обнял ее крепко и надежно. — От искренней боли нет укрытия. Ты услышишь.

— Пойдем домой, Ката, — опустила глаза Камария, когда еще одна необычная пара прошла по улице, держась от них подальше. Ладжос знал, кто стоит вдалеке, но даже не посмотрел в их сторону, они не существовали для него. — Я не могу здесь оставаться.

— Мама, — попробовала уговорить ее дочь, — давай попробуем поговорить с ее родителями. Пусть отдадут тело брата нам…

— Не сейчас, — прикусила она губу. — Завтра придем. Мне нужно прийти в себя.

— Разве придешь в себя от такого? — горечью спросила она, но мать ей не ответила. Камария четко почувствовала, что дом закрыт для нее, вот она и не пыталась войти в него. Не было у нее никакого права, ни о чем просить, да и хоронить сына тоже не могла: она сама загнала его в могилу. Сумарунка еще раз прислушалась к дому: три громких сердцебиения и одно прерывистое, то сильное, то тихое — это был ребенок. А вот сына она не слышала: его не было в мире живых, что бы не говорила Вета, как бы не верила в невозможное. Сейчас Камария должна была примириться с тем выбором, который сделал сын, чтобы понять, как жить дальше.