Глава 6

— Мамочки! — опала на стул Зоя, прижав ладони к щекам. В полной прострации она взглянула на мужа, который слегка оглушенный стоял возле стены. — Что теперь будет, Гера?

— Нормально все будет! — буркнул он. — От женских зубов и когтей еще никто не умирал, Зоя.

— Ты спятил, Герман?! — вскочила Зоя на ноги. — Стоило закрыть рот этой маленькой дурочке!

— Сама бы и закрыла, — поежился он, представляя последствия такого решения. — Чего стояла на месте?

— Я слова не успевала вставить в этот непрекращающийся кавардак, — со стыдом опустила она голову: — Вета, оказывается, умеет грубить, нападать и бороться. Я не ожидала…

— Что милая воспитанная тихоня, подчиняющаяся давлению отца, — понимающе закончил Никитин, сокрушенно качая головой, — которая боялась сказать слово поперек этого самодура, станет сильной и позволит себе сбросить силки?

— Да. Я ее такой никогда не видела, Гера, — подняла она на него тревожные глаза. — И я не хочу знать, что она пережила благодаря этому уроду, что девочка просто нарывается на удар, способный убить ее!

— Не сгущай краски, Зоя! — поморщился он, не желая в это верить.

— Она доведет его, — негромко проговорила жена, заставляя испытывать холод внутри и безысходность, — и он просто не успеет сдержаться: ударит в полную силу…

— Тихо! — обнял он заплакавшую женщину, прижал ее голову к своей груди, а сам уперся подбородком в ее макушку. Его лицо стало замкнутым, а глаза колючими. — Пока он ее хочет, она будет жить.

— Он ужасен, Герман! — с такой уверенностью сказала Зоя, отстранившись от мужа. — Он даже хуже ее отца! Ты видел?

— Видел, — прикрыл он глаза, испытывая противоречивые чувства.

— Он не просто ужасен, он чудовище! — с такой убедительностью заговорила Зоя, что сумарунцам стало не по себе от ее уверенности и правоты, ведь мало кто захочет взглянуть на себя глазами пострадавшего. Ладжос быстро взглянул на Елену и увидел, как она побелела и почти до крови прикусила губу. Для нее все сумарунцы просто дьяволы, а ведь лично она совершенно ничем не вызвала их ненависть. Ей просто не повезло родиться здесь и стать женой отъявленного мерзавца: — Он расчетливый, безжалостный, бесчувственный монстр. Он ломает ее не только физически, он, сволочь, ставит ее на колени, подавляя волю. Он ничего ей не оставляет, опускается до шантажа! Я не удивлюсь, если, получив свое, он не выполнит обещание. Он притащил ее в мир, где ее ненавидят, позволил нам увидеть Вету с сумарунцем, подставляя ее под удар уже своего народа. Он насилует ее! Он уничтожит девочку, превратит в тень и действительно выбросит на улицу, не оставив ей ничего. Он иссушит ее, оставив одну оболочку!

— Зоя!..

— А в чем она виновата? — этот вопрос был и вопросом другой женщины. — Что родилась землянкой? Ей всего девятнадцать лет! Что она вообще видела?! Сначала Сабуров, потом Орбан…

— Во всяком случае, — нашел муж положительный факт, — он ее оберегает. Вон как наваляли вдвоем. Еще даже не очухались, мерзавцы.

— Одобряешь?

— Да, — кивнул он, не страшась недовольства жены. — Хоть изматывающие тренировки последних пятнадцати лет не прошли даром: девчонка действительно сильная, не боится боли и не станет ныть от жалости к себе. Спорт закаляет.

— Это не повод для радости! — процедила жена сквозь зубы. — А оберегает он ее из самых эгоистичных побуждений.

— Главное оберегает, — выделил Герман, — это намного больше, чем Ветка получала в собственной семье.

— А что взамен?

— Ну, — протянул Никитин с осторожностью: — Стаса она так не целовала.

— Что?! — взвилась Зоя и всыпала мужу подзатыльник. — Совсем идиот?! Он ее заставил, угрожал разлучить нас! Представляешь, что она испытала, когда началось Вторжение? Гер! Она похоронила нас всех: родителей, Ваню с семьей, нас с тобой и Ваську. Затем увидела нас и снова угрозы разлуки! Да тут голым задом на горячую сковороду с кипящим маслом сядешь! Тут не то что поцелуешь мерзавца, который командует и делает, что и как хочет он. Дошло?! И если ты еще раз вякнешь, что Вета по-настоящему хочет целовать и обнимать эту гадость, я задушу тебя собственными руками, Герман! — Зоя уже кричала на него, показывая в угрожающем жесте свои слабые руки, не замечая тихих слез, катящихся по щекам. — Моя сестренка ни в чем не виновата!

— Я это знаю, — спокойно ответил Никитин, — Мою сестричку я знаю тоже: до такого больного извращения она не докатится. Да, она всегда всего боялась, плакала, за себя ни перед кем не могла постоять, Зойка. Только и делала, что убегала, когда ее обижали. А я потом шарил по кустам и вытаскивал всю в слезах и соплях. Сколько раз у меня Катька получала по шее за жестокие розыгрыши?.. Вета сама ни за что не будет с тем, кто мучает. Меня убеждать не надо, — он заглянул в глаза жены: — Ветка моя младшая сестра. Что бы не произошло, я буду на ее стороне. Я ей не враг! Теперь мы с тобой и Вася все, что осталось от семьи. Ее семьи, Зоя. Я не отвернусь от родного человека, пусть хоть весь чертов мир катится в ад! И, если она появится здесь, — решительно, едва ли не тоном приказа, заговорил он, — даже не вздумай причитать, жалеть и сочувствовать!

— Гера?..

— Я не шучу! — он схватил ее за плечи и сильно встряхнул, показывая свой собственный стержень. И Зоя стала слушать, видя собранного и решительного мужчину, каким он становится в критических ситуациях. — Будешь улыбаться! Шутить! Обмениваться сплетнями! Хоть на голове ходи, Зойка, как клоуны в цирке, но Ветка должна видеть нас прежними, чтобы было желание жить! Рыдать в подушку или на моем плече, будешь потом. При ней не смей! Сам тебя придушу!

— Не надо, — улыбнулась она, веря в него и в них. — Я понятливая, Гера.

— Все по-прежнему, котенок, — продолжил он спокойнее. — Сестренка будет прибегать к нам, чтобы не потерять свою душу, которая в пустоте сохнет, затем будет возвращаться к нему, ожидая следующей встречи. Разве что-то изменилось? Она осталась собой, мы тоже.

— Я тебе говорила, — мягко спросила она, как сильно я тебя люблю?

— Говорила, — улыбнулся он.

— Сейчас люблю еще сильнее, Гера, — обняла она мужа. — Ты самый лучший мужчина в мире. Ты не боишься неизбежного и сражаешься.

— Вы нужны мне обе, — пожал он плечами. — Разве по-другому возможно? Она сестра, ты моя жена. Разве я мог отступить и оставить тебя?

— Так уже делали, Гера…

— Я не они! — он крепко обнял ее. — Если любишь женщину, Зоя, перевернешь весь мир, украдешь, убьешь, заключить сделку с дьяволом, лишь бы она жила. Ты жила!

— Я и живу, — шепнула она, — благодаря тебе.

— И я лично прослежу, — пообещал ей Никитин, — чтобы ты осталась со мной до самого конца: нашего конца.

— «Мы все на свете переживем, и когда-нибудь в один день умрем».

— Только вдвоем! — закончил он. — Интересно, Ветка подкинет мне работу для души? А то у меня творческий…

— Запор! — обрадовалась Зоя. — Бедный! Так хочется написать хоть пару строк нот, а дверь заперли на ключ! Появится Вета, у нее и требуй. Может, сжалится и что-нибудь подкинет. Ты главное ной жалостливо и ползай на коленях. Она сразу поможет.

— Я ее вообще не выпущу, — буркнул он, — если она заявится с пустыми руками. Будет отрабатывать каждый потерянный день!

— Это же сколько она задолжала? — покачала головой жена. — Ты на нее не дави, Гера. Она могла ничего не написать… не тот настрой…

— Будет ей настрой. Придумаем что-нибудь…

Мужики очень медленно стали приходить в себя, чувствуя боль во всем теле. Они с трудом сели на полу, пытаясь оценить тяжесть увечий.

— Я сейчас, — сердито буркнул Никитин.

— Гера? — оклик жены не остановил его. Он подошел к ним, изучая, как картинки в комиксах, с вежливым отстраненным интересом.

— Никогда не думал, — хладнокровно заговорил он, — что буду благодарен врагу за сестру!

— Она якшается…

— Рот закрыл! — голос мужчины обрел силу и высокие ноты, да и бешенство не ускользнуло от глаз покалеченных. — Меня твое мнение не интересует. Прибереги его для других! Она, скорее всего, еще появится здесь. Настоятельно рекомендую не приближаться. Сами видите, мужик у нее скор на расправу, да и калечит отменно. В следующий раз может и убить. И ему ничего не будет!

— Слышь, музыкант, — набычился лысый, — не боишься, что ручки уже тебе переломаем.

— Это вряд ли, — неожиданно рядом с Германом оказался Андор. — Я побуду у него телохранителем. А со мной связываться себе дороже.

— Ты еще кто?

— Андор Александридис, — усмехнулся он. — Там мой брат Димитриус. Его жена Елена. Запомнили?

— Кто? — тряхнул головой лысый.

— Андор, Дима и Елена Александровы, — снизошел до их отбитых мозгов парень. — Греки мы обрусевшие.

— Тебе зачем, Андор? — внимательно взглянул на него Герман. — Вета моя семья, поэтому выбора нет. Тебя же тоже в прокаженные запишут.

— Скажем так, — не признался сумарунец, что они увидели способ приблизиться к тем людям, которые дадут допуск к Орбану с его подружкой. Андор испытал отдаленное узнавание при встрече с мужчиной и хотел понять, кто перед ним, — я тоже близок к музыке.

— Серьезно?

— Да, — ответил он. — Гитара несколько лет. Да и петь могу, когда слова знаю.

— Ладно, — заинтересовался Никитин, подумывая собрать здесь музыкальную группу, чтобы у людей появилась отдушина, чтобы не превратиться в бессловесное стадо, потерявшее обыкновенную надежду. — Послушаю тебя.

— Зря, пацан, — сплюнул кровь крепыш с черными волосами. — Здоровье еще пригодится.

— За свое переживай, — хмыкнул Андор. — Я о себе сам позабочусь.

— Вы моего брата не пытайтесь подкараулить, — Ладжос тоже придвинулся поближе, следя за разговором. — Он еще чемпион.

— По нахождению проблем, несовместимых со здоровьем?

— Черный пояс по тхэквондо, — мило улыбнулся Андор. — Интересует?

— Нет! — сразу буркнул лысый, сообразив, что настоящий боец в силах изувечить до инвалидного кресла. Сколько уже таких случаев было?

— Отлично, — расслабился он. — Но я всегда готов.

— Не парься, — отмахнулся лысый. — Мы понятливые.

— Значит, — уточнил парень, — я могу быть уверен, что мой друг и его семья в безопасности от вашего негативного внимания?

— Да…

— С девчонкой можно и потом разобраться, — предложил брюнет, и уже не выдержала Елена. Она целеустремленно шагнула вперед, отталкивая с дороги Ладжоса, впервые сама коснувшись сумарунца.

Молодая женщина прошла дальше мимо двух уже поднявшихся драчунов, которые были покрупнее, показывая им спину. Она уставилась на мужчину, который выпрямился, недоуменно глядя на нее, не понимая ее поступка, но под ее полным презрения взглядом ему становилось неуютно.

— Чего тебе?

— Пытаюсь осознать, — не скрывая брезгливости, презрения и осуждения, — в какой части вселенной рождаются мрази? Наверное, в каждой клетке ДНК любого вида есть больная хромосома, которая потом проявляется в злобных ублюдках, которые чувствуют себя сильнее, утверждаясь за счет женщин! Только это не делает вас мужиками! Так, грязь, прилипшая к телу и испоганившая его, но смывающаяся со временем!

— Ты что несешь, дура? — надвинулся он на нее, и оба сумарунца напряглись, обменявшись тревожными взглядами: Лена собиралась покончить со всем одним махом, провоцируя на удар, который может убить ее, избавив от ада, в который она угодила.

— Я на такое не подписывался, — шепнул Андор, который не мог видеть этой душераздирающей сцены. Четверо рассерженных мужчин могут изувечить женщину, которая даже не будет защищаться от расправы. — Ты вытаскиваешь ее, об остальных позабочусь я.

— Согласен, — кивнул головой Ладжос, готовый действовать по сигналу Андора.

— Начни разбираться с меня! — предложила она, сморщив лицо, вспоминая весь ад, что тянул ее в могилу. — Сорвитесь на мне, а девочку не трогайте. Она маленькая! Ей и так уже досталось…

— Чего досталось? — рявкнул он, не понимая ее слов. — Подстилка инопланетная!..

Рука Елены взлетела в воздух, и она влепила оглушительную пощечину дураку, зациклившемуся на одной мысли. Она не заметила, как по щекам градом полились слезы:

— Чего досталось?! — переспросила она, крикнув ему в лицо, оглушая и отрезвляя. Она шагнула вперед, и брюнет попятился под праведным гневом женщины, — Могу поделиться опытом, дебил! С тебя не срывали одежду? Не распинали на полу? Не раздвигали ноги и не насиловали подряд… я не знаю, сколько сумарунцев… на пятом я потеряла сознание, а, когда пришла в себя, ничего не закончилось! Рассказать, что они со мной вытворяли? А затем запихнули в притон, где день и ночь эти рожи, тела и боль во все теле! Я с этим живу! И она живет! Даже не смейте ее трогать, уроды! — Елена сама толкнула мужчину, вымещая на нем свою боль и ярость, что позволила, не смогла защититься.

Лысый попробовал оттащить ее, но Андор рванул вперед, не собираясь разбираться в его мотивах. Он перехватил запястье, не позволяя коснуться женщины, которая сорвалась, не выдержав напряжения этих месяцев, своей агонии и страданий, страха за дочь. Другой рукой он схватил землянина за плечо, дернул назад и нанес удар кулаком в локоть, ломая руку. Он не щадил его, знал, что перелом серьезный, но не пожалел. Стоило ему начать действовать, Ладжос уже вырос за спиной женщины, обхватил ее поперек талии, прижал к груди, оттаскивая назад:

— Нет! — забилась в его руках Елена, рвалась на свободу, пытаясь защититься, чего не могла сделать раньше. — Пусти! Ненавижу!!!

Сумарунец прилагал все силы, чтобы удержать беснующуюся женщину, бившуюся в истерике, пытающуюся найти покой столь страшным способом.

— Лена!..

— Я жить не хочу! — выгнулась она в его руках, пытаясь сползти вниз, и Ладжос едва удержал ее, ломая голову, когда она выдохнется. — Не могу!..

Андор уже был в центре, прикрывая мужчину с женщиной. Он видел увечные места благодаря замедленным движениям, поэтому скупые и жестокие удары обрушились именно сюда: он доломал ребра, в развороте врезал ногой в голову, добавляя сотрясение, и последнему ударом подошвы выбил коленную чашечку.

— Чтобы рядом не дышали ни с одной из них! — даже не запыхавшись, проговорил он приговор. — Увижу, убью голыми руками!

Крик Лены прошелся леденящим душем по телу, и он резко обернулся: она впала в полубезумное состояние, дралась с Ладжосом, который удерживал ее, пытаясь не сделать больно и не выпустить, чтобы она не натворила еще больших глупостей. Она чувствовала поганые руки сумарунца сжимаются сильнее и крепче, Елена осознала, что он ни за что ее не отпустит, но самым отвратительным было то, что он уткнулся лицом ей в шею, обдавая дыханием, а его губы касались ее кожи. Опять! Снова! Ей никуда не деться от сумарунцев, которые адским кошмаром ворвались в ее жизнь.

Елена запрокинула голову и завыла, выражая в крике всю муку и тьму, которые пожирали ее. Она задыхалась от того кошмара, что снова стоял перед глазами. Она вся посерела, сердце билось в ушах, а Елена чувствовала, как ее душат звуки пыхтящих мужиков, которые жестко удерживали ее под собой, и брали ее, не думая о ней, причиняя боль каждый раз. Ее тело обмякло, и женщина упала в глубокий спасительный обморок, отключивший ее. Ладжос сразу поменял положение рук и подхватил измученную Елену на руки.

— Дим? — он слышал панику в голосе подошедшего Андора и, подняв глаза, увидел бледность. — А что теперь делать?

— Погуляй пару часов, — не слишком уверенно предложил он, взглянув на Елену, сам не понимая, что ему делать. — А еще лучше переночуй где-нибудь.

— Дима, — озадаченно уточнил он, — ты уверен?

— Я ни в чем не уверен, Андор, — идя к двери со своей ношей, ответил сумарунец. — но делать что-то надо. Она сорвалась, понимаешь? Сейчас два пути: или она справится и будет жить, или нет. Просто не лезь.

— Переночуй у нас, Андор, — предложила Зоя с одобрения мужа. — Диван найдется. Только Вася еще маленький. Плачет ночами.

— Я переживу, — кивнул он, пытаясь стряхнуть с себя тяжелое ощущение безысходности: они умело бросили два мира в ад, не желая осознавать последствий. А в итоге страдали женщины, те, кто не мог защитить себя. — Спасибо.

— Тогда идем, — заботливо пожала его плечо Зоя, вызвав легкое недоумение. — Не переживай, Андор. Очень надеюсь, что все обойдется. Если заговорила, должна справиться. Носить в себе такой ад — форменное убийство. К сожалению, во всех войнах страдают женщины и девочки. Мужчин хоть просто убивают, а нас еще и истязают.

— Давайте уже вернемся к Васе, — произнес Герман, — и отпустим тетю Дашу домой.

— А эти?

— Доковыляют сами, — холодно ответил Андор, совершенно плюя на отморозков, которых изрядно потрепали сумарунцы.