Глава 12

Офис Соколова находится в башне «Федерация» — стекло, сталь, вид на всю Москву. Мы поднимаемся на пятидесятый этаж, и уши закладывает от скорости лифта. Он идёт впереди, я следую за ним, чувствуя себя не в своей тарелке. Слишком много хрома, слишком дорого, слишком чужое.

Секретарша встречает нас улыбкой, Максим кивает ей, проходит в кабинет. Я останавливаюсь на пороге. Огромный стол из тёмного дерева, кожаные кресла, стена из окон от пола до потолка. На противоположной — фотографии: нефтяные вышки, заводы, официальные приёмы с людьми, которых я видела по телевизору.

— Садитесь, — говорит он, снимая пиджак и вешая на спинку кресла. — Юрист будет через полчаса. Пока можем обсудить детали.

Сажусь напротив, кладу сумку на колени. Он достаёт из бара бутылку воды, наливает два стакана, ставит один передо мной.

— Вам нужно знать, с кем вы имеете дело, — начинает он, усаживаясь за стол. — Чтобы не было иллюзий.

— Слушаю.

Он откидывается на спинку кресла, смотрит куда-то в окно.

— Мой отец основал «СоколОйл» тридцать лет назад. Начинал с одной скважины в Сибири, закончил сетью месторождений по всей России. Когда мне было двадцать пять, он умер от инфаркта прямо на совещании. Я унаследовал компанию, долги и кучу проблем. С тех пор у меня не было времени на "жили они долго и счастливо", хотя, как уже говорил, попытка была.

— Вам не одиноко?

— Нет, — качает головой. — Я трудоголик и циник. Не верю в любовь, семью и умерли в один день. Видел слишком много разводов, измен, грязных дележек имущества. В моём окружении брак — это контракт, а чувства — валюта для обмена.

Слова жёсткие, но в них нет ни капли жалости к себе. Он просто констатирует факты, как будто говорит о погоде.

— Тогда зачем вам дети? Если вы такой циник.

Он наклоняется вперёд, складывает руки на столе.

— Потому что дети — это не отношения. Это кровь. Продолжение рода. Единственное, что останется, когда меня не станет. Мой отец оставил мне компанию. Я хочу оставить своим детям больше — не только деньги, но и наследие.

В его глазах что-то вспыхивает, не нежность, нет, скорее непоколебимая решимость. Он говорит о детях так, будто это стратегически важный проект. Приоритетный, но всё равно проект.

— Теперь о вашей ситуации, — он достаёт папку, раскладывает бумаги на столе. — Я изучил структуру владения «МедЛайф». Андрей владеет пятьдесят пятью процентами, у вас — сорок пять. Правильно?

— Да.

— Это значит, формально он контролирует компанию. Может принимать решения без вашего согласия на собраниях акционеров. Вы — миноритарный акционер.

— Мы всегда решали всё вместе, — качаю головой. — Я управляла операционной деятельностью, он — финансами.

— Было, — поправляет он. — Теперь вы враги. И в войне между акционерами всегда побеждает тот, у кого больше процентов. Если только...

Он делает паузу, листает документы.

— Если только миноритарий не докажет, что мажоритарий действует во вред компании. Растрата, мошенничество, нарушение фидуциарных обязанностей. Тогда можно оспорить решения, заблокировать сделки, в крайнем случае — отсудить долю через суд.

— У него не было растрат, Андрей щепетилен в финансах.

— Может, и не было. Но он скрывал от вас судебный иск, верно? От моей компании. Это уже нарушение. Плюс связь с сотрудником клиники, что создаёт конфликт интересов. Плюс, если докажем, что Виктория действовала с его ведома при подмене биоматериала — это уголовная статья.

Я смотрю на него, и мозг начинает работать быстрее. Связь с Викой. Сокрытие иска. Возможное соучастие в подмене.

— Вы думаете, Андрей знал о плане Вики?

— Не знаю, — пожимает плечами Максим. — Но если покопаться, можно найти зацепки. Переписки, звонки, финансовые переводы. Люди всегда оставляют следы.

Он встаёт, подходит к окну, смотрит вниз на город.

— Вернуть контроль над бизнесом можно двумя путями, — говорит, не оборачиваясь. — Первый — финансовое давление. Я подаю иск о компенсации за незаконное использование биоматериала. Сумма — пятьдесят миллионов рублей. Клиника не потянет такую выплату без кредита или продажи активов. Андрей окажется перед выбором: либо продавать свою долю, либо банкротить компанию.

Пятьдесят миллионов. Я с трудом сглатываю.

— Второй путь?

— Репутационные риски, — он оборачивается. — Публикация истории в СМИ. Скандал с подменой биоматериала, измена директора с главврачом, годы саботажа пациентки. Репутация клиники рухнет за неделю. Пациенты разбегутся, партнёры откажутся от контрактов. Андрей потеряет бизнес, даже если формально сохранит акции.

Он остаётся стоять у окна, заложив руки в карманы.

— Но оба пути требуют времени. Суды идут месяцами. Репутация восстанавливается годами. Вы готовы ждать?

Я смотрю на него — циничного, холодного, безжалостного. Человека, для которого это просто шахматная партия. Но он на моей стороне. По крайней мере, пока наши интересы совпадают.

— Сколько времени? — спрашиваю.

Он задумывается, смотрит на меня оценивающе.

— Полгода. Может, меньше, если повезёт с доказательствами. Но не быстрее.

Полгода. К тому времени я уже буду на сносях, а если процесс затянется, то вообще, рожу. Буду матерью двоих детей от этого человека, который смотрит на меня сейчас, прикидывая, выдержу ли я эту... войну.

— Я готова, — говорю, и голос звучит тверже, чем я чувствую себя.

— Тогда начнём.