Глава 15

УЗИ назначено на среду в десять утра. Я собираюсь ехать одна, как всегда, но в девять звонит Максим.

— Я заеду за тобой через полчаса.

— Зачем? Это просто плановый осмотр.

— Хочу быть там.

Тишина затягивается. Я сижу на краю кровати с телефоном в руке и не знаю, что ответить. Мы договаривались о публичных выходах, о фотографиях для прессы. Но УЗИ — это приватное, никаких камер, никаких зрителей.

— Там не будет журналистов, — говорю наконец.

— Знаю, — отвечает он. — Всё равно хочу.

Он приезжает ровно в девять тридцать. Я выхожу из подъезда, и он стоит у машины в джинсах и чёрной водолазке. Без костюма, без пиджака. Выглядит моложе, проще.

— Доброе утро, — говорит, открывая дверь.

— Доброе.

Едем молча. Я смотрю в окно, чувствую его взгляд на себе. Хочу что-то сказать, но слова не складываются. Последние две недели мы виделись часто — ужины в ресторанах, прогулки по парку, выходы на мероприятия. Всё для прессы, всё напоказ. Но сейчас никто не смотрит. И это странно — сидеть рядом с ним в тишине, без необходимости играть роль.

Клиника встречает знакомыми запахами. Администратор узнаёт меня, улыбается, но когда видит Максима, лицо меняется — удивление, любопытство.

— Анна Дмитриевна, проходите. Кабинет номер пять.

Мы поднимаемся на второй этаж. Врач — женщина средних лет, не из нашей сети — встречает нас профессионально вежливо. Я ложусь на кушетку, задираю футболку. Живот ещё почти плоский, только-только начала появляться небольшая округлость. Максим садится на стул рядом, и я вижу краем глаза, как он наклоняется вперёд, не отрывая взгляда от монитора.

— Сейчас посмотрим, — врач наносит холодный гель на живот, и я вздрагиваю. Датчик скользит по коже, и на экране появляются размытые чёрно-белые пятна.

А потом я слышу.

Быстрое, частое, невероятное — тук-тук-тук-тук.

— Вот сердцебиение первого, — говорит врач, и её голос кажется таким далёким.

Я смотрю на экран, и дыхание перехватывает. Там, среди размытости, крошечная фасолинка. И внутри неё пульсирует точка. Моё сердце бьётся медленнее, намного медленнее, чем эта бешеная дробь.

— А вот и второй, — врач передвигает датчик. — Тоже отличное сердцебиение.

Две жизни. Две крошечные жизни, которые бьются внутри меня прямо сейчас. Я понимаю это умом уже несколько недель, но только сейчас, когда слышу этот звук, это становится реальным. Настоящим.

Рука сама тянется вперёд — не знаю, к экрану или просто в воздух, — и вдруг чувствую тепло. Максим обхватывает мою ладонь своей. Крепко, уверенно. Его пальцы переплетаются с моими, и я сжимаю их в ответ, потому что иначе разорвусь от всего, что сейчас чувствую.

Радость. Страх. Неверие. Что-то настолько огромное, что не помещается в груди.

— Они совсем маленькие, — шепчу, и голос дрожит.

— Но уже настоящие, — отвечает Максим так же тихо, и когда я оборачиваюсь, вижу в его глазах то же самое. Потрясение. Благоговение.

Врач молчит, давая нам время, и продолжает водить датчиком, делая снимки. Я не отпускаю руку Максима. Он не отпускает мою. Мы замерли вот так, глядя на экран, где две крошечные жизни существуют независимо от нашей войны, наших планов, нашего контракта.

— Всё в порядке, — говорит врач наконец, вытирая гель с моего живота. — Двойня развивается хорошо. Следующее УЗИ через три недели.

Она печатает снимки, протягивает мне несколько копий. Я беру их дрожащими пальцами и только тут понимаю, что по лицу текут слёзы.

— Вопросы есть? — спрашивает врач.

— Нет, — качаю головой, стирая слёзы ладонью. — Спасибо.

Выхожу из кабинета на подгибающихся ногах. Максим идёт рядом, его рука легко касается моей спины — поддерживает, направляет. Молчим всю дорогу до машины. Только когда садимся, он оборачивается ко мне.

— Можно посмотреть?

Даю ему снимки. Он берёт их осторожно, будто боится сломать, разглядывает долго. Проводит пальцем по контуру одного из эмбрионов.

— Они такие маленькие, — говорит, и голос звучит иначе. Мягче.

— Да.

— А уже с сердцебиением.

Я смотрю на него — на то, как он держит фотографии, как всматривается в каждую деталь, как напряжена его челюсть. Это не игра. Не притворство для публики. Он действительно смотрит на своих детей. И что-то в нём меняется прямо на моих глазах.

— Оставь себе один снимок, — предлагаю.

Он поднимает взгляд.

— Правда?

— Да.

Он выбирает снимок, где видны оба эмбриона, аккуратно складывает, убирает в бумажник. Потом заводит машину, и мы едем обратно. Но что-то изменилось. Между нами повисла какая-то новая тишина — не неловкая, а наполненная чем-то, чему я боюсь давать имя.

А через неделю я просыпаюсь среди ночи от тошноты. Бегу в ванную, меня выворачивает наизнанку. Потом сижу на полу, прислонившись к холодной плитке, и плачу. Просто плачу — от навалившегося стресса, от гормонов, от страха. Страха, что не справлюсь. Что потеряю всё. Что останусь одна с двумя детьми и разрушенной жизнью.

Беру телефон дрожащими руками. Пишу Максиму, даже не думая: «Мне плохо».

Ответ приходит через секунду: «Что случилось?»

Набираю: «Токсикоз. Просто тошнит».

Телефон сразу звонит. Я смотрю на экран, колеблюсь, потом отвечаю.

— Ты одна? — голос встревоженный, без обычной сдержанности.

— Да.

— Я сейчас приеду.

— Не надо, уже ночь...

— Через двадцать минут буду.

Он вешает трубку. Я сижу на полу ванной и не знаю, смеяться или плакать дальше. Он и правда приедет. Посреди ночи, просто потому что я написала два слова.

Звонок в дверь раздаётся через восемнадцать минут. Открываю — он стоит в спортивных штанах и куртке, наспех накинутой на футболку. Волосы растрёпаны, на лице тревога.

— Что случилось? Вызвать врача?

— Нет, — качаю головой. — Просто сильно тошнило. Токсикоз.

Он осматривает меня с головы до ног, потом заходит, закрывает дверь. Снимает куртку, бросает на стул.

— Ты сидела на полу?

— Откуда знаешь?

— След на щеке от плитки.

Провожу рукой по лицу, и правда — красная полоса. Иду в гостиную, падаю на диван. Максим идёт на кухню, возвращается со стаканом воды.

— Пей. Маленькими глотками.

Пью. Вода холодная, помогает немного. Ставлю стакан на столик, закрываю лицо руками. От слабости кружится голова, а в груди всё ещё давит тот комок, который появился в ванной.

— Извини. Не хотела будить. Да и звонить не стоило... Я просто... испугалась.

— Я не спал, — он садится рядом, но не близко, оставляя между нами пространство. — Работал.

— В два ночи?

— Часовые пояса. Переговоры с Сахалином.

Мы сидим молча. Потом я чувствую, как он осторожно кладёт руку мне на плечо. Так же, как в кабинете УЗИ — несмело, будто не уверен, что имеет право. Я не отталкиваю. Просто сижу и позволяю.

— Тебе страшно? — он тихо повторяет озвученное мною.

— Да.

— Чего именно?

— Всего. Не справиться. Потерять детей. Остаться одной.

Его рука медленно скользит на мою спину, начинает гладить круговыми движениями. Тепло проникает сквозь тонкую ткань футболки, и напряжение понемногу уходит.

— Ты не одна, — говорит он. — Я здесь.

— Ты здесь по контракту, — отвечаю, но голос звучит неуверенно даже для меня самой.

— Нет. — Он качает головой. — Контракт — это про бизнес. А я здесь потому, что хочу.

Поднимаю голову, смотрю на него. Он совсем близко, ближе, чем нужно. В его глазах нет привычного холода.

— Почему? — шепчу.

— Не знаю, — он смотрит на мои губы, потом снова в глаза. — Честно не знаю.

Мы замираем. Воздух между нами становится плотным, густым. Я вижу, как дрогнули его ресницы, как напряглась челюсть. Он не двигается. Ждёт. И я понимаю — он не сделает первый шаг. Не сейчас. Не после того, как примчался сюда посреди ночи, потому что я написала два слова.

И тогда двигаюсь я.

Медленно. Каждый сантиметр даётся с усилием, будто преодолеваю невидимую стену. Страх шепчет: "Остановись". Но что-то сильнее тянет вперёд. Я наклоняюсь, и время замедляется. Вижу, как расширяются его зрачки. Как перехватывает дыхание. Как пальцы сжимаются на моей спине.

Губы касаются его губ — легко, почти невесомо. Пробую. Выдыхаю в этот поцелуй весь страх, всё, что копилось внутри. Он замирает на секунду, и я почти отстраняюсь, думая, что ошиблась.

Но потом он отвечает.

Его рука скользит с моей спины на затылок, пальцы зарываются в волосы. Поцелуй становится глубже, медленнее. Он целует меня так, будто у нас есть вся ночь. Будто некуда спешить. Его губы мягкие, настойчивые, они исследуют мои, запоминают каждый изгиб. Я чувствую вкус мяты — он жевал жвачку по дороге. Чувствую тепло его тела, когда он притягивает меня ближе. Чувствую, как по коже бегут мурашки, когда его большой палец гладит линию моей челюсти.

Это не похоже на наши поцелуи для камер. Те были быстрыми, техничными, без чувств. А это... это как будто я тону, и он тонет вместе со мной, и нам обоим всё равно.

Я кладу ладонь ему на грудь, чувствую, как колотится сердце под футболкой. Так же бешено, как моё. Он целует меня ещё и ещё, и каждый поцелуй — это новое открытие. Вот он прикусывает мою нижнюю губу, и я тихо выдыхаю. Вот его язык скользит в мой рот, и мир перестаёт существовать. Есть только мы, диван, темнота квартиры и эта невозможная химия, которая искрит между нами.

Когда мы наконец отстраняемся, оба задыхаемся. Его лоб прижат к моему, ладонь всё ещё на моём затылке. Я закрываю глаза, пытаюсь вернуть дыхание в норму.

— Аня, — голос хриплый, сбивчивый.

— Тшш, — шепчу. — Просто... не говори ничего. Пожалуйста.

Он кивает. Медленно отпускает меня, но не отодвигается сразу. Мы сидим так, слишком близко, и я чувствую тепло, исходящее от его тела. Хочу снова прижаться, снова почувствовать его губы, но страх возвращается.

Что я делаю? Это мой деловой партнёр. Отец моих детей по контракту. Человек, который помогает мне отомстить бывшему мужу. Между нами не должно быть... этого.

Но когда я смотрю в его глаза, вижу там то же самое смятение. Ту же растерянность. И понимаю, мы переступили черту. И дороги назад нет.

— Мне нужно идти, — говорит он наконец, но голос звучит так, будто это последнее, что он хочет делать.

— Хорошо, — отвечаю, хотя внутри всё протестует.

Он встаёт, берёт куртку. Я провожаю его до двери. На пороге он останавливается, оборачивается. Смотрит на меня долго, и в этом взгляде столько всего, что дыхание перехватывает.

— Если будет плохо — пиши. Звони. В любое время, — говорит он.

— Конечно.

Он уходит, и я закрываю дверь. Прислоняюсь к ней спиной, закрываю глаза. Губы всё ещё горят от его поцелуев. Тело помнит прикосновение его рук. А сердце бьётся так, будто я только что пробежала марафон.

Что я наделала?

Утром просыпаюсь от сообщения. Максим: "Как самочувствие?"

Пишу: "Лучше. Спасибо, что приехал".

Он отвечает: "Всегда".

Смотрю на это слово и понимаю, что всё изменилось. Между нами больше не просто контракт. Не просто сделка. Что-то, чего мы не планировали.

Что-то, чего боюсь, но уже не могу отказаться.

Через час он звонит, голос деловой, будто ничего не было.

— У нас интервью для глянца на следующей неделе. Вместе. Нужно отрепетировать ответы.

— Хорошо.

— Встретимся сегодня вечером? Обсудим детали.

— Хорошо.

Отбиваем звонок. Я сижу на кровати и понимаю, что мы оба делаем вид. Притворяемся, что поцелуй ничего не значил. Что между нами всё по-прежнему — деловое партнёрство, контракт, взаимная выгода.

Но он приехал посреди ночи. Обнимал меня, гладил по спине. Целовал не для камер. А я позволила.

И это пугает больше, чем всё остальное.