Глава 18

В понедельник утром я прихожу в клинику как владелица. Не совладелица, не партнёр — владелица. Восемьдесят пять процентов. Моё имя на двери кабинета директора.

Прохожу по коридору и все здороваются, улыбаются. Администраторы, врачи, медсестры. Те же люди, что месяц назад шептались за моей спиной, обсуждая скандал с Андреем и Викой. Теперь улыбаются. Победителей не судят.

Захожу в кабинет, сажусь за стол. Тот самый, за которым когда-то сидела с Андреем, обсуждая планы расширения. Теперь здесь только я. Включаю компьютер, открываю почту. Сто двадцать три непрочитанных письма. Партнёры поздравляют с назначением на должность генерального директора, предлагают встречи, сотрудничество.

Отвечаю на письма машинально. «Спасибо», «С удовольствием обсудим», «Свяжемся на этой неделе». Слова пустые, автоматические. Пальцы печатают сами, а мозг где-то далеко.

В обед заходит Олег Викторович, управляющий. Кладёт на стол папку.

— Анна Дмитриевна, документы о расторжении трудового договора с Викторией Сергеевной Петровой. Подпишите, пожалуйста.

Беру ручку, открываю папку. Читаю: «Уволена по статье восемьдесят один, пункт шесть — однократное грубое нарушение трудовых обязанностей, повлёкшее причинение ущерба имуществу работодателя». Подпись главврача, печать медицинской комиссии. Всё чисто, легально.

Ставлю подпись. Ровная линия, без единой дрожи. Олег Викторович забирает папку.

— Она уже уехала, — говорит. — В Новосибирск, кажется. Пыталась устроиться в местные клиники, но после того, как информация о подделке анализов попала в профессиональное сообщество... — Он качает головой. — Репутация уничтожена. Вряд ли кто-то её возьмёт.

Я киваю. Вика уехала. Скрылась в другом городе, где никто не знает её историю. Но интернет вечен. Статьи в медицинских журналах, обсуждения на форумах, комментарии коллег. Она никогда не вернётся в профессию. Никогда не будет тем, кем мечтала стать.

— Спасибо, Олег Викторович.

Он уходит. Я сижу за столом и смотрю на экран компьютера. Вика уничтожена. Андрей почти разорён. Я вернула бизнес, получила развод на своих условиях, стала тем, кем хотела быть — независимой, сильной, успешной.

Так почему внутри пустота? Почему там, где должна быть радость, только холодный сквозняк гуляет?

Вечером встречаюсь с Максимом. Он пригласил на ужин в ресторан — дорогой, с панорамным видом на город. Мы сидим за столиком у окна, официанты суетятся, разливают вино. Мне, как всегда, минеральную воду.

Максим заказывает стейк, а я в этот раз решаю взять рыбу. Разговариваем о работе, о клинике, о планах. Он рассказывает про новый проект в Сибири, я слушаю вполуха. Нам приносят еду, желают приятного аппетита. Всё как обычно. Но я чувствую его взгляд — изучающий, внимательный.

— Что-то не так?

— Всё хорошо.

— Аня, я вижу, что не хорошо. Ты почти не прикоснулась к еде.

Кладу вилку, смотрю в окно. Москва внизу сияет огнями — миллион жизней, миллион историй. Где-то там Андрей в своей скромной квартире пытается понять, как дальше жить. Где-то Вика, может, уже в Новосибирске, ищет работу, которую никогда не найдёт, а возможно вообще, получит срок. Такие дела, если попадут в нужные руки просто так не закрываются…

— Ань, — Максим накрывает мою руку своей. — Поговори со мной.

Поворачиваюсь к нему. Он смотрит серьёзно, без обычной деловой сдержанности.

— Сегодня уволила Вику, — говорю. — Официально. Подписала приказ.

— Это хорошо. Она получила по заслугам.

— Да. Получила. — Отнимаю руку, обхватываю себя. — Андрей без больших денег, Вика без работы и репутации, я — с бизнесом и контролем. Всё, как планировали.

— Тогда в чём проблема?

Смотрю на него, пытаясь найти слова. Они где-то там, в груди, но не складываются в предложения.

— Ты выиграла, — продолжает он. — Вернула всё, что потеряла. Даже больше. Почему не радуешься?

Официант подходит, спрашивает, не принести ли десерт. Максим коротко качает головой, и тот исчезает. Мы остаёмся одни за столиком.

— Не знаю, — шепчу. — Должна радоваться, праздновать. Но вместо этого чувствую... ничего.

— Ничего?

— Пустоту. — Закрываю глаза. — Четыре месяца я жила местью. Каждое утро просыпалась с мыслью: как наказать их, как вернуть своё, как победить. Это давало силы вставать, дышать, идти вперёд. А теперь победа есть, а сил нет. Как будто я бежала к финишу, добежала, а там ничего нет. Просто пустое поле.

Максим молчит, слушает. Не перебивает, не пытается успокоить дежурными фразами.

— Сегодня шла по клинике, — продолжаю, — и все улыбались мне. Те же люди, что месяц назад обсуждали мой развод, мою беременность, скандал. Улыбались, как ни в чём не бывало. Потому что я теперь начальник. Потому что у меня власть. Они не уважают меня. Они боятся меня или подлизываются. И я не вижу разницы между этими улыбками.

— Разве не этого ты хотела?

— Нет, — качаю головой. — Я хотела справедливости. Хотела, чтобы Андрей и Вика ответили за то, что сделали. Но вместо этого я стала такой же, как они. Холодной. Расчётливой. Безжалостной.

Слова выходят сами, будто прорвало плотину.

— Я подписала увольнение Вики и не почувствовала ничего. Встретилась с Андреем, как с посторонним мужиком, как будто это не человек, с которым я провела годы брака. Не тот парень, который делал мне предложение в парке. Я разрушила их жизни так же методично, как они разрушали мою. Шаг за шагом, холодно, расчётливо. И знаешь, что самое страшное?

— Что? — спрашивает он тихо.

— Мне не жаль. Совсем. Я смотрю на то, что с ними стало, и не чувствую сострадания. Не чувствую вообще ничего. Будто я выжгла в себе всё человеческое ради этой победы. Как будто вместо сердца теперь калькулятор, который просто считает прибыли и убытки.

Максим встаёт, обходит стол, садится рядом со мной. Обнимает за плечи, притягивает к себе.

— Ты не стала такой, как они, — говорит. — Ты защищалась.

— Нет, — качаю головой, уткнувшись ему в плечо. — Защита — это когда отражаешь удар. А я сама ударила. Мы с тобой строили план по шагам, как военную операцию. Скупка долгов, репутационный удар, финансовое давление. Это не защита. Это война. И я её выиграла.

— Войну начали они, — напоминает он.

— Но я её выиграла. И теперь сижу здесь, в дорогом ресторане, с бизнесом, деньгами, контролем. И чувствую себя так, будто проиграла самое главное.

Он молчит, гладит меня по спине медленными кругами. Я прислоняюсь к его плечу, закрываю глаза, и впервые за весь день позволяю себе не быть сильной.

— Я потеряла себя, — шепчу. — Где-то между первым заседанием с адвокатами и подписанием сегодняшних бумаг я перестала быть Аней. Той девчонкой, которая хотела помогать людям, лечить, делать мир лучше. А стала просто машиной для мести. И теперь не знаю, как вернуться обратно. Можно ли вообще вернуться, когда ты уже переступил черту?

Слова повисают в воздухе. Максим не отвечает. Просто держит меня, и мы сидим так, пока официанты не начинают убирать столы вокруг, намекая, что ресторан закрывается.

Выходим на улицу, холодный ноябрьский ветер бьёт в лицо, и я вдыхаю его, как будто он может что-то выдуть из меня — эту пустоту и отсутствие радости. Максим провожает меня к машине, открывает дверь. Я сажусь, смотрю на него.

— Что мне делать? — спрашиваю, и в голосе звучит почти детская растерянность.

Он наклоняется, целует меня в лоб. Долго, нежно.

— Не знаю, — отвечает честно. — Но мы что-нибудь придумаем. Вместе.

Дверь закрывается. Водитель везёт меня домой. Я смотрю в окно на ночную Москву и понимаю: месть завершена, враги повержены, победа одержана.

Но счастья нет. Там, где должна быть радость, только выжженная земля. И теперь мне предстоит на этой земле что-то вырастить заново.

Начать с себя. Найти ту Аню, которая потерялась где-то между болью и яростью. Если она вообще ещё существует.