Глава 10

В аэропорт я еду на такси, сжимая телефон так сильно, что пальцы немеют. Андрей звонил пять раз. Я сбрасывала каждый звонок, не читая сообщений. Не хочу слышать его оправданий, извинений, попыток объяснить необъяснимое.

Последний вечерний рейс в Москву — в двадцать три тридцать. Регистрация уже началась. Я прохожу контроль, иду к гейту. Люди вокруг живут своей жизнью — кто-то смеётся, кто-то целуется на прощание, кто-то спешит к выходу с кофе в руках. А я стою посреди этого потока и чувствую себя невидимкой.

В самолёте сажусь у окна. Стюардесса улыбается, предлагает воду. Я отказываюсь. Самолёт взлетает, и Екатеринбург остаётся внизу — огни города превращаются в точки, потом исчезают совсем. Вместе с ними исчезает моя старая жизнь.

Закрываю глаза, но сон не приходит. В голове крутятся вопросы, на которые нет ответов. Когда всё пошло не так? В какой момент я перестала замечать, что муж отдаляется? Может, тогда, когда после третьей неудачной попытки ЭКО он сказал: «Давай отдохнём от этого», а я настояла на четвёртой? Или раньше — когда перестала интересоваться его делами, кроме финансовых отчётов?

Я вспоминаю, как после каждого отрицательного теста закрывалась в спальне и плакала часами. Андрей стоял за дверью, просил открыть, но я не открывала. Говорила, что мне нужно побыть одной. А он оставался один со своей болью, о которой я даже не спрашивала.

Виновата ли я? Была ли я так одержима идеей ребёнка, что не заметила, как теряю мужа? Я заставляла его сдавать анализы, соблюдать режим, заниматься сексом по расписанию. Превратила нашу интимную жизнь в медицинскую процедуру. А он искал тепла в другом месте.

Но Вика... Три года она смотрела мне в глаза и улыбалась. Три года готовила чай, обнимала, успокаивала. И всё это время травила меня, планировала разрушение. Можно ли было это предотвратить? Заметить?

Рядом храпит мужчина в костюме. За спинкой кресла хнычет ребёнок. Стюардесса проходит мимо с тележкой, и я думаю о том, что через несколько месяцев у меня тоже будет ребёнок. Но не от Андрея. От чужого человека, который требует свои права.

Может, я заслужила это? Может, это наказание за то, что была слепой, эгоистичной, зациклившейся только на своей боли? Я так хотела стать матерью, что забыла быть женой. Забыла, что брак — это не только общий бизнес и попытки зачать ребёнка.

Самолёт приземляется в Домодедово в час ночи. В иллюминатор вижу огни ночной Москвы — мой город, мой дом. Но сейчас он кажется чужим. Я выхожу из самолёта, иду по рукаву к зданию терминала. Ноги несут механически, тело двигается по привычке, а мозг всё ещё застрял в том гостиничном номере, где рушилось всё.

Заказываю такси. Водитель молчит всю дорогу — спасибо ему за это. Смотрю в окно на ночные улицы. МКАД почти пустая в этот час. Фонари мелькают один за другим, и я думаю о том, что завтра нужно идти на встречу с Соколовым. Нужно быть сильной, собранной. Нужно выглядеть так, будто моя жизнь не развалилась за сутки.

Но как это сделать, когда внутри пустота?

Квартира встречает темнотой и тишиной. Я включаю свет, разуваюсь, иду в спальню. Наша кровать. Где мы с Андреем спали пять лет. Где я плакала в подушку после очередного отрицательного теста. Где он обнимал меня и говорил, что всё будет хорошо.

Я стою в дверях и понимаю: не смогу здесь спать. Иду в гостевую комнату, ложусь на диван. Телефон вибрирует — сообщения от Андрея. Читаю первое: «Аня, прости. Давай поговорим». Второе: «Я не хотел, чтобы всё так вышло». Третье: «Пожалуйста, ответь».

Блокирую его номер. Потом блокирую Вику. Больше не хочу слышать их голоса, видеть их имена на экране.

Закрываю глаза, но сон не приходит. Я лежу в темноте и перебираю в голове все моменты, когда могла что-то изменить. Может, если бы я после второй неудачи согласилась на перерыв, мы бы съездили в отпуск, вспомнили, почему любили друг друга? Может, если бы я чаще спрашивала, как он себя чувствует, а не только рассказывала о своих страданиях?

Но Вика всё равно была бы рядом. Вика, которая планировала это годами. Против такого плана ничего не помогло бы.

Встаю в половине пятого утра. Сил нет, но лежать бессмысленно. Иду в ванную, включаю душ. Встаю под струи горячей воды и закрываю глаза. Пар наполняет ванную комнату, оседает на зеркалах, на плитке. Вода льётся по телу, и я стою неподвижно, пытаясь почувствовать хоть что-то, кроме пустоты.

Может, это моя вина. Может, я действительно была плохой женой. Но разве это даёт право предавать? Разве три года лжи можно оправдать моей одержимостью?

Выключаю воду. Вытираюсь мягким полотенцем, которое мы с Андреем купили в прошлом году на распродаже. Тогда мы смеялись, выбирая между бежевым и серым. Взяли серое. Он сказал, что оно практичнее.

Подхожу к зеркалу. Пар медленно стекает по стеклу, открывая моё отражение по частям. Сначала глаза — красные, с тёмными кругами. Потом лицо — осунувшееся, бледное. Я смотрю на себя и не узнаю эту женщину.

Достаю косметичку. Нужно привести себя в порядок. Нужно выглядеть сильной на встрече с Соколовым. Беру консилер, растушёвываю его под глазами лёгкими похлопывающими движениями. Тональный крем ложится неровно — кожа обезвожена от стресса и бессонницы. Добавляю хайлайтер на скулы, пытаясь вернуть лицу хоть какую-то жизнь.

Крашу ресницы. Рука дрожит, и тушь размазывается. Стираю ватной палочкой, начинаю заново. Медленно, аккуратно. Два слоя. Потом губы — нейтральный беж, ничего яркого. Не хочу выглядеть вызывающе. Просто деловая встреча. Просто переговоры о будущем моего ребёнка.

Моего ребёнка. Я кладу руку на живот. Там, внутри, растёт жизнь. Крошечная, размером с виноградинку, но уже реальная. Мой ребёнок. Не важно, от кого он зачат. Не важно, что задумала Вика. Это моя кровь, моё тело даёт ему жизнь.

Одеваюсь. Чёрный брючный костюм, белая блузка, лодочки на небольшом каблуке. Волосы собираю в низкий пучок. Смотрю на себя в зеркало ещё раз. Деловая женщина. Директор клиники. Человек, который контролирует ситуацию.

Ложь, конечно. Я ничего не контролирую. Но нужно хотя бы делать вид.

Иду на кухню. Часы показывают восемь утра. Встреча в десять, значит, ещё два часа. Достаю из шкафа турку, насыпаю молотый кофе. Наливаю воду, ставлю на огонь. Жду, когда пена поднимется, снимаю с плиты в последний момент. Запах кофе заполняет кухню — горький, бодрящий.

Наливаю в чашку. Добавляю миндальное молоко — совсем немного, буквально облачко. Делаю глоток. Горячо. Обжигаю язык, но не отставляю чашку.

Телефон молчит. Андрей больше не пишет. Может, понял, что я серьёзно. Или просто решил дать время. Времени которого нет. С каждым днём беременность будет становится всё более очевидной, и через каких-то парочку месяцев скрыть её будет невозможно.

Жду девять часов. Потом девять тридцать. Встреча в офисе Соколова в десять, нужно выезжать. Но не успеваю встать, как раздается звонок в дверь.

Я замираю с чашкой в руках. Кто может быть в половине десятого утра? Иду к двери, смотрю в глазок.

Максим Соколов.

Он стоит на пороге в сером костюме, с портфелем в руке, и смотрит прямо в камеру домофона.

Открываю дверь. Он заходит, даже не дожидаясь приглашения. Оглядывает квартиру, останавливается в прихожей.

— Вы назначили встречу в офисе, — говорю.

— Передумал, решил, что здесь будет конфиденциальнее.

Он проходит в гостиную, садится на диван, кладёт портфель на столик. Я стою в дверях.

— Кофе?

— Не откажусь.

Иду на кухню. Руки дрожат, но я заставляю их слушаться. Завариваю эспрессо — те же движения, что пять минут назад. Турка на огонь, пена поднимается, снимаю в последний момент. Наливаю в маленькую чашку, ставлю на блюдце и несу в гостиную. С легким звоном ставлю перед ним.

Сажусь напротив, скрещиваю руки на груди.

— Итак, — начинаю, — вы хотели поговорить.

Он отпивает кофе, смотрит на меня долгим оценивающим взглядом.

— Я провёл расследование, — говорит наконец. — Нанял одного хорошего человечка, подняли всю документацию вашей клиники, опросили сотрудников. Выяснили кое-что интересное.

Жду, стараясь не показывать волнения.

— Вы не виновны в подмене биоматериала, — продолжает он. — Это сделала ваша коллега, Виктория Сергеевна. Она имела полный доступ к криохранилищу, она проводила процедуру ЭКО. У меня есть свидетельские показания медсестёр, которые видели, как она работала с образцами в тот день. Есть записи с камер наблюдения, где она одна входит в хранилище за полчаса до процедуры. Есть её цифровой след в системе учёта — она открывала файл с моим криокодом.

Свидетели. Камеры. Цифровые следы. Он действительно провёл полноценное расследование. За два дня. В моей клинике. Там, где мы обещаем полную конфиденциальность...

— Но, — он наклоняется вперёд, и серые глаза становятся жёстче, — это не меняет главного. Ребёнок, которого вы вынашиваете, генетически мой. И я не собираюсь от него отказываться.

— Что вы предлагаете? — спрашиваю, хотя желудок сжимается от страха.

Он открывает портфель, достаёт два конверта. Кладёт их на стол между нами.

— У меня есть два предложения, — говорит он. — Первое: прерывание беременности с компенсацией. Я плачу вам десять миллионов рублей, вы делаете аборт, мы расстаёмся и забываем друг о друге. Второе: вы рожаете, но подписываете контракт, по которому я получаю полные родительские права. Ребёнок живёт со мной, вы имеете право видеться раз в месяц под моим контролем.

Я смотрю на конверты. Внутри поднимается что-то тёмное и яростное.

— Это всё?

— Нет, — качает головой он. — Есть третий вариант. Но он зависит от того, насколько вы готовы к радикальным мерам.