Глава пятая

Ди провел рукой по комбинезону. На поясе вскрылся карман, из него Ди медленно достал клочок серебристой ткани. Стал неторопливо разворачивать.

Так просто?

– Уникальный кристалл, – сказал локальный тактик. – Доводилось такие видеть?

У него на ладони оказался искрящийся прозрачный шарик размером с горошину.

Я заметил, что и Амонд, и ученые подались вперед.

– Могу я…

– Возьмите, – Ди протянул мне кристалл.

Нет, серьезно? Так просто?

Я бережно взял кристалл. Погрел в руке. Поднял, посмотрел на свет. Потом вернул Ди. Сказал:

– Это великолепно. Никогда не видел такой красоты… и такой необычной огранки. Хрусталь?

Ди расхохотался. Небрежно бросил кристалл на стол, к колбам и пробиркам.

– Обижаете, мастер! Настоящий алмаз. Как поняли?

– Я не первый кристалл держу в руках, – ответил я. – Кристаллы органические, они иначе теплеют в ладони, по-другому преломляют свет… и немного легче.

– Ну вы же не думали, что я вот так возьму и достану из кармана то, что стоит целую планету? – спросил Ди.

– Конечно.

Ди посерьезнел.

– Покажите нам, как воспринять смысл, на чем-нибудь менее ценном… Вик! Трехцветку!

Одна из стражей подошла, с любопытством посмотрела на меня, потом протянула тактику металлический пенал. Ди открыл – внутри, на темной бархатной подложке, будто драгоценности (впрочем, они и были драгоценностями), лежали в углублениях кристаллы. Он достал и протянул мне крупную трехгранную пирамидку.

Я взял ее и сразу почувствовал знакомую прохладу кристалла, мгновенно согревшегося в руке. Сказал с невольным восхищением:

– Трехцветка…

Когда я промышлял лутом, то никогда не встречал многоцветных кристаллов. Ну, слышать про них слышал, но до того, как сам каким-то образом породил семицветный, – в руках не держал.

– Не просто трехцветный, – сказал Ди. – Оранжево-желто-зеленый. Странная и редкая смесь эмоций. Любовь, отвращение, страсть… не хочу даже знать, что его породило.

– А какой смысл может в нем быть?

– Любой, – глядя на кристалл, ответил Ди. – Смыслы редко несут в себе примитивные формулы и схемы. Куда чаще смысл – это философская или социальная концепция, понимание каких-то законов развития общества или разума. Книга, перевернувшая мировоззрение целого поколения; речь, поднявшая мятеж против тирана; стихотворение, над которым плачут влюбленные, – вот пример настоящего смысла.

Амонд подошел ближе, разглядывая кристалл. Недовольно сказал:

– Какие-то скучные сущности вы называете, уважаемый Ди. Технологические прорывы, новые научные концепции…

– Оружие, – добавил Ди.

– Да, и оружие! Вот что на самом деле важно! Вот чего мы ждем!

Ди посмотрел на него с сочувствием.

– Полагаете? Прежние, когда-то правившие вашим миром, внешне походят на обычных людей. Но они существуют в двух параллельных пространствах, нашем и оборотном. Уничтожив физическое тело в нашем мире, вы не уничтожите Прежнего, он прорастет заново из оборотного мира!

– Что такое оборотный мир? – с живым интересом спросила профессор Нарсби.

– Простите, вы не поймете. Вам требуется слишком много смыслов, чтобы реально принять саму концепцию, – жестко ответил Ди. – А Инсеки используют иную технологию, они сдвинули часть своей структуры в непространство. И этого вам не понять, увы! У обоих методов есть и плюсы, и минусы… но никакое оружие, которое вы способны придумать, им не повредит. А что уж говорить о Высших? Они существуют на всем протяжении линии времени, понимаете? Нет? Я тоже не могу понять, как это, почему при этом Высшие сохраняют подобие личности!

Амонд молчал. Потом спросил, уже без напора, смущенно:

– Ну а философская концепция чем может помочь? Против существ, живущих одновременно в разных измерениях?

– О, господин тайный министр! – Ди улыбнулся. – Концепция включает в себя не чертеж… ну, к примеру, автоматического ружья. Концепция – это общее понимание того, как ружье устроено, каким оно может быть, что за ключевые элементы включает. Пределы усовершенствования, слабые места, тактика использования. Концепция прорастает не мгновенно и требует развития. Но она позволяет создать что-то неизмеримо более сложное и важное… чем просто ружье. Помните, я дал вам чертеж-схему транспортного экрана Инсеков. Сумели повторить?

– Нет, – признал Амонд. – Каждая деталь требует отдельной многолетней разработки. Включая разработку технологий для создания технологий. Чем дольше мы разбираемся, тем больше проблем! Мы в них завязли.

– Так и есть, – сказал Ди. – А настоящий глубокий смысл… сущность, как вы говорите, объяснил бы весь процесс построения экрана. Это все равно потребовало бы времени, но вы бы знали, как идти и куда идти.

– Надо знать смысл непространства, – тихо сказала стража Вик. – Экраны через непространство переносят.

Ди похлопал ее по плечу. Как-то очень покровительственно, будто глуповатого ребенка, сказавшего что-то умное.

– Молодец, Вик. Ты стараешься.

Стража заулыбалась, что выглядело, конечно, жутковато.

– Ну так как, мастер Джагерд? – спросил Ди. – Вы готовы показать нам чудо?

Я кивнул и пошел к лабораторным столам.

Конечно, в какой-то мере я понимал, что надо делать. Статья Джагерда и заметки его лабораторного журнала сохранились в моей памяти. Вот только бы соотнести их с этими колбами, реактивами и устройствами!

Но мне повезло.

– Позвольте начать процесс? – спросила Нарсби. – Под вашим контролем, разумеется.

– Конечно, – я протянул ей кристалл. – Только подробно описывайте свои действия.

Нарсби с благодарностью посмотрела на меня.

– Первичный этап проводится в баритовой воде с пэ-аш от девяти до десяти… мы привели пэ-аш к девяти с половиной, как в вашем эксперименте…

Она помедлила перед стеклянной емкостью, заполненной прозрачной жидкостью. Глянула на Ди:

– Я растворяю?

Ди кивнул.

Нарсби быстро натянула резиновые перчатки. Положила кристалл в лоток, быстро промыла под струей воды. Взяла пинцетом и опустила в стеклянную емкость.

Драгоценный кристалл начал таять, исчезать.

– А ведь это мог быть дирижабль, – с грустью сказал почетный академик Вевид. – За такой кристалл торговцы многое бы дали…

– Дирижабли мы строить умеем, – отрезал Амонд.

Кристалл исчез.

– Двадцать секунд сепарируем органические цепочки в центрифуге при пяти тысячах оборотов… – Нарсби глянула на меня, я кивнул. Она перелила жидкость в другую емкость, закрыла ее и загрузила в массивный ящик. Нажала рычаг, загорелась лампочка, устройство басовито загудело.

– Гидроксид бария токсичен, вы не пробовали другие щелочные растворы? – спросил меня Вевид.

– Другие не подходят, – сообщил я. Знания Джагерда были во мне, все его неудачные эксперименты, мучительные поиски кристаллов или денег для их покупки, расчеты, догадки, споры… – Органические цепочки стабилизируются именно барием.

Нарсби вынула емкость, извлекла из нее что-то вроде мягкой губки.

– Добиться полного осаждения таким варварским способом невозможно, – буркнул Вевид.

– Каждая часть кристалла содержит всю информацию, – сказал Ди. В отличие от стражи (ну, за исключением любопытной Вик), он с интересом наблюдал за происходящим.

– Промываем губку и добавляем изомеразу… – продолжала Нарсби. – Кстати, позвольте восхититься выбором глютатиона в качестве промотора…

Кажется, они знали процесс в совершенстве. В статье Джагерд все описал очень подробно.

– Здесь хватит раствора на несколько применений, – сказал Ди, когда минут через пятнадцать все было закончено. В руках Нарсби держала пробирку с бесцветной жидкостью… которая, по идее, должна была передать нам заключенные в кристалле эмоции и смысл.

Но они ведь уже это делали, и результат оказался не столь впечатляющ!

Я помнил, что произошло со Слугами, изначально способными усваивать эмоциональное содержание кристаллов. Мой кристалл их убил, заставил покончить с собой, на время вернув человеческие эмоции. Среди нас, надеюсь, не было таких омерзительных монстров, и чужие чувства не вынудят нас прямо здесь наложить на себя руки.

Нарсби разлила жидкость в три пробирки. Спросила:

– Кто… первый?

– Хотите что-то добавить? – спросил Ди. – Мы все сделали правильно?

– Да, – пробормотал я.

– Тогда профессор Нарсби попробует, – решил локальный тактик. Взял вторую пробирку. – И вы берите, мастер!

Я взял. Пробирка была теплая, жидкость казалась обычной водой. Теперь все взгляды обратились к нам. Вряд ли солдаты понимали все тонкости происходящего, но грандиозность события явно осознавали.

Нарсби залпом выпила жидкость.

Несколько мгновений она стояла, прислушиваясь к чему-то внутри себя. Потом поморщилась. Улыбнулась. Скривилась. Согнулась – ее начало тошнить прямо на пол, покрытый мягким ковром. При этом ее лицо вдруг стало одновременно и полным отвращения, и похотливым, и, как ни странно, возвышенным, исполненным какого-то тайного знания.

– Мерзость… – выдохнула Нарсби.

Амонд, с сочувствием на нее глядя, подал женщине стакан с водой.

– Держите.

– Не вкус… вкус как у воды… – Нарсби помотала головой, но воду все-таки выпила. – Это чувство… Я даже не хочу думать, что делал тот, кто создал этот кристалл! Совокуплялся с животными или с трупом? Растлевал детей?

– Как ни странно, он мог всего лишь беззаветно и платонически любить кого-то, – заметил Ди. – Но любить, считая свою любовь греховной и запретной. К примеру, это могла быть жена его друга.

– Больной ублюдок… – пробормотала Нарсби. Кажется, ей стало легче. – Спасибо, Ди. Я буду придерживаться вашей версии, не так противно! Но лучше бы он соблазнил жену своего друга, да пусть и самого друга в придачу!

– А сущность? – спросил Амонд жадно. – Вы ощутили какое-то знание? Поняли что-то, ранее неизвестное?

– Надо было заранее готовить тазик для рвоты, – сказала Нарсби раздраженно. – Пойдет это под великую сущность, открывшуюся мне? Ох, ну что ж за дрянь бывает у людей в головах! А если это на пустом месте, так еще большая дрянь!

– Ну вот, – Ди посмотрел на меня. – Как и с одноцветными кристаллами. Так в чем проблема, Джагерд? Что мы сделали не так?

Не нравился я ему, похоже. Словно он чуял во мне подмену.

– Мы не будем рисковать прозрачным кристаллом без полной уверенности, – твердо сказал Амонд. – Так в чем дело, мастер?

Я вспомнил Джагерда.

Заключенную с ним сделку.

Наш разговор.

«Настоящий риск всегда сводится к крови…»

– В крови, – сказал я. – Дело в крови.

Они смотрели и не понимали.

Измененные практически не нуждаются в медицине, обычно их тела лечат сами себя.

У тэни медицина, конечно, была. Но, видимо, инъекции не являлись частой процедурой.

– Раствор надо ввести в кровь, – сказал я.

– Ну разумеется! – воскликнул локальный тактик. – При всасывании через слизистую информационные цепочки повреждаются.

Он покачал головой, укоризненно глядя на ученых.

– Я не биолог. Но как вы об этом не подумали? Принесите шприц.

Возникла суета, несколько тэни вышли. Странно, что они заранее не обеспокоились врачом и медикаментами при эксперименте.

Все-таки чужую культуру трудно понять. Может быть, для них заранее готовиться к возможным медицинским проблемам – значит повышать вероятность неудачи?

Нам принесли несколько шприцев.

Не таких, как на Земле, – пластиковых, одноразовых. Эти были будто из исторических фильмов: увесистые, из стекла и металла, одним своим видом внушающие уважение. Пришел и мужчина-тэни, явно имеющий медицинскую подготовку.

Затея ему не нравилась, как не понравилась бы она ни одному врачу на свете, – вводить здоровому соплеменнику неизвестный и нестерильный препарат. Ди, впрочем, от его услуг сразу отказался.

– Вы не знаете, где у нас какие вены, – сказал он, набирая шприц. – Лучше помогите мастеру Джагерду. Вы же не против, мастер?

– Не против, – сказал я. Посмотрел на Нарсби, все еще стоящую с кислым лицом и борющуюся с тошнотными позывами. Да что ж она такое мерзкое ощутила, неужели и впрямь какое-то сексуальное насилие? – Хотя мне заранее не нравится эмоциональная составляющая.

Врач закатал мне рукав, протер кожу едко пахнущей жидкостью. Это явно был не спирт.

– Теперь водой, – сказал я. – Вдруг антисептик вступит в реакцию с раствором?

– Вы очень предусмотрительны, – похвалил меня Амонд. – Слышите? Теперь чистой водой!

Врач что-то пробормотал, но протер руку тампоном с водой. Колоть он собирался куда-то выше локтя, у людей там до вены добраться трудно. Но у меня же анатомия тэни…

– Начнем с вас, – решил Ди.

Мне показалось, что Амонду это не понравилось. Однако на мое место он не вызвался и предлагать кому-то заменить меня тоже не стал.

Что ж, я ведь, по их мнению, такую процедуру уже пережил…

– Это совсем не больно, – соврал врач, как положено в его профессии.

На самом деле еще как больно! Вряд ли от самого раствора, просто игла была толстая и длинная. Не удивлюсь, если этой иглой делали инъекции много раз, а потом мыли, дезинфицировали и даже затачивали! Я увидел, как в прозрачном стеклянном цилиндре появилось бурое облачко моей крови, а потом поршень погнал раствор в вену.

Ничего страшного, Джагерд это уже делал, я уверен, я почти уверен, он понимал, что его единственная надежда – я, мы заключили сделку… Если бы он хотел, чтобы я умер, он бы прямо и открыто посоветовал ввести раствор в вену, а он лишь осторожно намекнул…

Врач извлек иглу и прижал к месту укола тампон.

Тэни и Измененные с жадным любопытством смотрели на меня.

Вот же сволочи, а вдруг я все-таки умру?

Я пытался, конечно, понять, что происходит и что в меня попало. Тело призванного умело определять яды. Но я был в чужом облике, да и жидкость, введенная в вену, была водой… почти чистой водой… с этими странными «информационными цепочками»…

И тут я почувствовал весь комплект эмоций, скрытых в кристалле.

Страсть!

Жгучее, обжигающее желание, сводящее с ума, застилающее глаза. Плотская, сексуальная тяга… и неожиданно – яростное обожание, преклонение, чистый яркий восторг от одного лишь взгляда, от одной лишь мысли про объект желания.

Нет, Нарсби была не совсем права, Ди оказался ближе к истине. Эмоции не давали никаких явных образов, но это вряд ли была страсть некрофила или растлителя малолетних. Это была именно любовь, но такая яростная, безнадежная, смешанная с таким самоуничижением, с таким комплексом неполноценности, реальной или нет, что она превратилась в выжигающую кислоту, в смертельный яд.

Он – или она?.. понять было невозможно, но я решил считать его мужчиной – любил. Любил так сильно, как дано немногим. Безнадежно – так горбун Квазимодо мог мечтать о прекрасной танцовщице, так сопливый пацан из далекой провинции смотрит на экран, где улыбается юная обворожительная голливудская кинозвезда, так едва двигающийся старец глядит на молодую женщину и вдруг понимает, что слишком рано родился.

Но это не была и безнадежная любовь, которая умирает в чьей-то душе, перерождаясь в светлую печаль или оборачиваясь бессмысленной ненавистью. Она росла, она переворачивала все и вся. И тот, кто ее испытывал, начал действовать.

У него было время, упорство и ум. Он добивался своей цели. Медленно, аккуратно, втираясь в доверие, улыбаясь, становясь знакомым, приятелем, другом… и уничтожая все помехи вокруг. Предательство и обман, подлость и ложь… шаг за шагом… он стал экспертом по части лжи и обмана, мотивов и чувств, он научился понимать окружающих и манипулировать ими, он презирал себя за это – и продолжал любить, и продолжал идти к своей цели, ненавидя себя и восхищаясь собой…

Это был путь любви, но он нес ненависть.

И где-то там, в конце, были объятия, и секс, и какая-то вспыхнувшая искренность… но он уже не мог открыться, не мог ощутить ничего по-настоящему. Он сам стал ложью, и уже никакая любовь не могла его спасти.

…Я втянул воздух, понимая, что уже с минуту стою, задержав дыхание под взглядами тэни и Измененных. Сказал:

– Мерзко…

– А есть ли какая-то сущность? – нетерпеливо спросил Амонд.

Я посмотрел на него.

Амонд любил свой мир и свой народ.

Еще больше он любил власть.

На самом деле уход Инсеков его страшил. Он снова стал бы одним из многих чиновников тэни, утратил пост тайного министра. У них почти не было войн и не было приложения талантам Амонда – политика, дипломата, мастера интриг.

Все должно было оставаться, как прежде, только немного улучшиться. Пересмотреть условия сделки, шагнуть вверх по карьерной лестнице, приблизиться к власти… может быть, получить пост наместника Инсеков, добиться того, чтобы мир тэни вошел в их империю как младший партнер… Амонд все-таки знал слишком мало и был достаточно наивен, чтобы питать подобные иллюзии.

Меня, кстати, он собирался отпустить. Возможно. Он еще окончательно не решил.

Смысл кристалла вошел в меня – умение понимать движущие мотивы, затаенные мечты, тайные желания и слабости. Если бы тот, кто породил кристалл, употребил свои таланты не на то, чтобы покорить одну-единственную женщину, он добился бы любых высот, избавился от своих комплексов и, вполне вероятно, завоевал бы ее любовь честно.

Какая ирония!

У него были силы сломать любые стены, а он потратил их на то, чтобы рыть подкоп…

– Сущность есть, – сказал я. – Создатель кристалла безумный, но гениальный интриган. Он научился понимать окружающих. Их мотивы, сильные и слабые стороны.

Я не добавил, что смысл кристалла позволял и манипулировать окружающими. Это они должны были понять сами.

Потому что я уже начал ими манипулировать.

Тэни и Измененные – они стали лишь фигурками на игровом поле. Я сделал ход и привел их в движение.

Какая мощь!

Но сейчас появится еще один игрок. И я знал, кто.

– Пожалуй, лучше проверить мне, – сказал Амонд и протянул руку.

– Двое тэни уже испытали препарат, – возразил Ди. – Теперь я должен убедиться, что он работает на Измененных.

Он воткнул шприц себе в живот, прямо сквозь комбинезон, и вдавил поршень. Кажется, он даже не стал искать вену, а ввел раствор в третье, дополнительное сердце.

На лице Амонда промелькнула смесь обиды и злости, но он смирился.

Ди стоял, прислушиваясь к ощущениям. Я думаю, что ему тяжело дался эмоциональный удар: почти все Измененные лишены сексуальной сферы, даже тактики. Сейчас Ди ощущал то, что по возрасту как раз должен был пережить, останься он человеком: любовь, страсть, ревность, разочарование, печаль. Все сразу и в концентрированном виде… Нелегко ему.

Но я знал, что он справится.

Ди сглотнул, несколько раз моргнул. Повел головой, даже потряс ею. Сказал:

– Это непросто…

А потом обвел всех внимательным взглядом.

Его сознанию, изначально настроенному на логику и анализ, должно быть проще с этим смыслом. С другой стороны, эмоции для Измененных – чуждая область…

Наши глаза встретились.

«Я знаю, – говорил его взгляд. – Я знаю, кто ты на самом деле. Теперь я знаю. И я знаю, что ты знаешь, что я знаю».

Я улыбнулся Ди.

– Сложная ситуация, – сказал Ди. Он сейчас с дикой скоростью прокручивал варианты дальнейшего поведения. В общем-то, ему было проще это делать… вот только он не понимал, почему я так спокоен и почему позволил ему получить новый смысл – бесценный для локального тактика.

«Что же ты задумал?» – говорили его глаза.

Я отвел взгляд. Посмотрел на стражу по имени Вик, терпеливо ждущую рядом с Ди.

Ой.

Ой-ой-ой…

А вот это я не учел.

Не знаю, как оно работало, но кусочки информации сами собой складывались в паззл.

Нет, нет, ну не может такого быть! Не должно было мне так повезти… или, напротив, так не повезти… невозможны такие случайности…

Значит, это не случайность?

Стража, стоящая рядом с тактиком, была Викентием, сыном Виталия Антоновича. Тем самым ребенком, ради призрачного шанса спасения которого он погиб.

А это значило, что только что придуманный план летел к чертям.

И мне придется импровизировать.

Не то чтоб я против импровизаций. Но я уже понял, чем они у меня обычно заканчиваются.