Глава седьмая

Как ни странно, мне не хотелось сейчас идти к родителям, наверняка встревоженным моим неожиданным «отъездом», или вернуться в Гнездо и обнять Дарину.

Свою великовозрастную команду я повидать тоже не спешил.

И уж тем более Лихачева, у которого от любопытства, наверное, глаза бы из орбит вылезли. Шутка ли – я первый человек, который отправился к звездам и вернулся, кладезь информации об Измененных, об Инсеках и Прежних, о других разумных видах.

Я хотел ощутить, что я снова дома. А это лучше делать в одиночестве.

Выйдя из Представительства, я побрел куда глаза глядят. Было шесть утра, метро уже полчаса как работало, и людей на улице, конечно, прибавилось. Даже открылись несколько крошечных кофеен, в одной, напротив консерватории, с удивительной надписью «Мы не продаем кофе Измененным!», я взял стаканчик навынос.

Пару месяцев назад я бы на этот лозунг и внимания не обратил. С тем же успехом хозяин заведения мог не продавать кофе Инсекам. Месяц назад я бы разозлился и обозвал продавца расистом. А сейчас мне было все равно. Ерунда, доказательство того, что глупость неисчерпаема.

Кофе был так себе, но бодрил. Я шел, пока не сообразил, что я на Большой Никитской, а значит «глаза глядят» то ли на Гнездо, то ли, скорее, на дом.

Гордо разворачиваться я не стал. Двинулся дальше, но не свернул ни направо, ни налево. У «Рэдки», где собираются наши серчеры, остановился. Кафе было еще закрыто (или уже?). Столики стащили к дверям и приковали цепью к столбику. А вот один стул убрать забыли, никакие ночные тати на него не покусились, так что я сел и уткнулся лицом в ладони. Начинал слегка накрапывать дождик, но он мне не мешал.

Тут мы встречались с Иваном, когда он предложил спасти сына нашего старшего…

Ну и чего мы добились? Виталий погиб. Его сын спасаться отказался. Гибель полусотни Слуг размазали по новостям, и она прошла почти незамеченной, разве что какие-нибудь старички поохали, обнаруживая в некрологах одного кумира юности за другим.

Прежний всего-то убрал ненужные больше инструменты нашими руками. Вначале организовал потешный бунт, рассчитывая…

А на что?

Реально надеялся уничтожить Инсека?

Я подумал и решил, что вряд ли существо, подобное Прежнему, мыслит так мелко. Каждое его действие, вероятно, нацелено на решение множества задач. Попробовать уничтожить Инсека, нейтрализовать или захватить стратега, убить или приручить меня, повысить свой статус среди девяти оставшихся на Земле Прежних. Иван все время был впереди нас, да и сейчас остается.

А у Инсека, пожалуй, точно такой же сложный набор целей и приоритетов. Выжить самому, ослабить или уничтожить Прежних, добиться преимуществ для себя или своей… как это там у них называется… линии.

Мы пытаемся играть на равных с противниками, которые куда больше, чем люди. На Трисгарде мне повезло – я догадался включить энергетический подавитель, и все то кошмарное месиво человеческой плоти вывалилось в обычное пространство, стало ненадолго беззащитным. Но здесь такого устройства нет, в гараже его не спаяешь. Да и Прежние, скорее всего, догадываются, как погибла одна из них.

Мною вдруг овладела безумная тоска.

Я вспомнил тот мир, где Прежние отбили атаку. Где все было так хорошо… хотя бы внешне. Может, стоило принять предложение Мод?

Потом я вспомнил ту Дарину. Пьяную, плачущую, осознающую, что все не так, но не понимающую, почему.

Нет.

Нельзя было туда убегать. Даже вместе с Дариной. Даже если бы Мод согласилась отправить со мной родителей, Милану, Наську, еще десяток друзей-товарищей…

А ведь она бы согласилась! Я был в этом почти уверен.

Что снова возвращает меня к прозрачному кристаллу невероятной ценности, который нельзя даже отнять силой…

Я достал кристалл из комбинезона. Поднял, посмотрел через него на здание церкви, где когда-то венчался Пушкин (а среди гостей, вот же удивительно, вероятно, был Иван – или одна из его человеческих составляющих).

– Это ведь не я тебя создал, верно? – спросил я зачем-то. И сам устыдился глупой мысли – кристалл появился гораздо раньше. – Но ведь ты не зря попал ко мне. Я это понимаю. Мы с тактиком оба это поняли! Ты меня дожидался, ты знал, что я окажусь на Трисгарде…

Кристалл молчал. Камни не разговаривают, даже если они органические и в них закодирована бездна информации.

Впрочем, исчезать из кармана и снова появляться камни тоже не умеют…

Я вздохнул и спрятал кристалл. Безумно хотелось пойти домой. Но я побрел по улице дальше, свернув по Скарятинскому перед Центральным Домом литераторов – на тротуаре шумно и пьяно тусили. Может, писатели всю ночь веселились, теперь никак разойтись не могут?

Я даже улыбнулся этой мысли. Ну разве писатели могут пьянствовать всю ночь напролет, они же интеллигентные люди, творцы!

Ноги словно сами несли меня вперед. Я вышел к скверику, где на бронзовой скамейке сидела бронзовая статуя с бронзовой тростью – памятник писателю Михалкову.

Стоп, а может, я подсознательно сюда и шел? Хотел увидеть старого знакомого, поэтического бомжа Андрея? Михалков ведь не просто писатель, а еще и детский поэт!

Но у памятника никого не было, кроме стоящей поодаль бронзовой девочки с бронзовым букетиком в руках и бронзового медвежонка. Впрочем, среди бронзовых цветов был и один настоящий – ярко-красная гвоздика.

Я постоял минутку рядом, глядя на памятник. Вздохнул.

И пошел дальше.

Чтобы через двадцать метров остановиться перед другим памятником.

Памятник был странный. Плоские бронзовые силуэты безликих людей, а среди них – одна объемная фигура, которая, запрокинув голову, смотрела в небо. Впрочем, и эта фигура была не совсем нормальная, с одной стороны выпуклая, а с другой вогнутая, будто детская формочка для песка.

Ровно в той же позе, что и бронзовая фигура, стоял бомж Андрей.

Стоял и смотрел в небо.

– Эй! – Я замахал рукой, подходя. – Здравствуйте, Андрей!

«Голос мертвых поэтов», как он когда-то себя назвал, медленно опустил голову.

К моему удивлению, он очень коротко постригся и начисто выбрился. Обычно от этого люди молодеют, но Андрей будто, напротив, состарился. На нем были все те же пестрые бермуды, в которых я видел его месяц назад, только теперь они стали гораздо грязнее, и майка-алкоголичка, неожиданно чистая.

Андрей внимательно посмотрел на меня, погрозил пальцем и сказал:

– Не выходи из комнаты; считай, что тебя продуло. Что интересней на свете стены и стула? Зачем выходить оттуда, куда вернешься вечером таким же, каким ты был, тем более – изувеченным?

– Андрей, вы меня помните? – спросил я.

Андрей опять погрозил мне пальцем:

– Не будь дураком! Будь тем, чем другие не были. Не выходи из комнаты! То есть дай волю мебели, слейся лицом с обоями. Запрись и забаррикадируйся шкафом от хроноса, космоса, эроса, расы, вируса.[3]

– Андрей, я Максим! – Почему-то меня задела его отстраненность. – Помните, вы говорили, что я ваш друг!

Бомж замотал головой:

– Нет его, нет. Нет моего друга юного, нет его на Земле, затерялся он в небесах, вышел и не вернулся.

– Я вернулся! – Я осторожно взял его за плечо, потряс. – Вот он я!

Андрей нахмурился:

– Нет, нет. Оттуда не возвращаются. Те, кто вышел из людей, обратно людьми не становятся…

Он протянул руку и потрогал меня за лицо. Я нахмурился. От Андрея пахло, но не грязью, а скорее какой-то химией и дезинфекцией.

– Вы что-то пили? – спросил я сочувственно.

– Я? Я всегда пью! – возмутился бомж. – Ты про запах? Это мыло, санитарное мыло, меня забрали в санитарный приемник, заставили вымыться, побрили…

Он вздохнул, снова помотал головой:

– Потом, конечно, к ним пришли, велели отпустить. Я схватил штаны и убежал. Все вещи оставил… Но ничего, ничего, главное – тут!

Андрей постучал пальцем по лбу.

– Стихи! Все стихи тут. Решил пойти к Иосифу. Я к нему редко хожу, его любят, его помнят, ему не так сильно одиноко… Но мне надо. Друга забрали, вещи забрали… Но ничего. Ничего. Есть поэты, есть стихи…

Я понял, что говорить дальше бесполезно. Дождь начинал накрапывать все сильнее, я сбросил с плеч плащ. Усмехнулся. Долгий же путь он проделал со мной, лукавый подарок Продавца, скрывающий мои мысли. Ну что ж, будет справедливо ему остаться на Земле, что бы дальше ни случилось.

– Наденьте, Андрей, – ласково попросил я. – Дождик сильный, вы полуголый.

– Не боюсь дождя! – замотал головой бомж.

– А если полиция? Заберут снова…

Это его убедило, он стал засовывать руки в рукава, бормоча:

– Ну спасибо тебе, словно друг мой, обо мне заботишься… Буду дальше стоять, стихи читать, в них большие когда-то были смыслы…

– Что? – выкрикнул я.

– Смыслы, смыслы, – застегивая плащ, сварливо сказал бомж. – Вот друг мой прежний, наивный и юный, сразу бы понял. Смыслы разные формы принимают, поэты часто рождают смыслы…

Он уставился на меня.

Помотал головой.

Потом, неожиданно резким и ловким движением поднял плащ, укрываясь им с головой. Застыл, глядя на меня.

– Вы знаете про смыслы? – спросил я растерянно.

– Максим? Ты действительно вернулся?

Взгляд бомжа вдруг стал четким и ясным.

– У нас очень мало времени, Воронцов, – сказал он. – Несколько минут. Но пока еще время есть.

– Кто вы? – Я хотел дотронуться до него, но непроизвольно отдернул руку. В нем было… что-то большее, чем я.

Он едва заметно улыбнулся, уголками губ.

– Как все мы. Больше, чем кажусь другим, и меньше, чем думаю сам.

– Высший? – спросил я. С испугом и надеждой. Вспоминая, как мы с Миланой, посчитав Андрея всемогущим пришельцем, умоляли его помочь.

– Нет.

Андрей покачал головой.

– Если бы я стал Высшим… Нет, Максим. Я был… был поэтом. Средненьким поэтом… А еще…

Он сглотнул, будто ему очень не хотелось продолжать. Горько улыбнулся.

– Еще я был сыном Прежнего, отцом Прежнего и Прежним.

Мне показалось, что после короткого мига просветления он снова сошел с ума.

– Вы не волнуйтесь, – попросил я. – Мы сейчас пойдем…

– Прежним я был совсем недолго, – продолжил Андрей, не слушая меня. – И не главной личностью, частью… Максим, это правда.

– Тогда я ничего не понимаю! – признался я.

– Да что тут непонятного? – Андрей развел руками. – Мой отец – Прежний. Они живут обычной жизнью… частью себя, помимо всего прочего. Женятся, рожают детей… Я не знал, конечно. А потом, однажды, он объяснил. И предложил вобрать меня в себя. Меня и моего сына.

У меня даже лицо перекосилось, когда я это услышал.

– Да, мерзко, – сказал Андрей. – Но моему сыну понравилось. Он остался, а я не смог. Я просил, и меня отпустили.

– Просто отпустили? – поразился я. – Из Прежнего?

– Говорю же, он хороший отец, – сказал Андрей. – И сын хороший… был.

– Иван? – понял я.

– Он больше не мой Ваня, – Андрей поморщился. – Он стал частью Прежнего, тот носит его тело в нашем мире. Он даже внешне изменился, теперь похож на отца в молодости. Завтра пожелает – и станет другим. Мой отец тоже был лишь частью. А ядро личности, подлинный Иван, живет со времен Куликовской битвы. В нем около тридцати сущностей, Максим. Почти все из них мои родственники, предки. Он, знаешь, верит в семейные узы.

– Фу, – сказал я, вспоминая копошащийся комок сплавленных вместе тел, корень Мод. – Какая гадость!

– Зато меня отпустили, а не растворили в общем разуме, – сказал Андрей.

– Я бы с ума сошел от такого!

– Так я и сошел, – бомж улыбнулся. – Сознательно. Ну и алкоголь… помогает. Алкоголь и стихи.

Дождь шел все сильнее, но Андрей на миг стянул плащ, повел головой, будто черепаха, высунувшаяся из панциря, и снова укрылся. Пояснил:

– Плащ помогает.

– Он экранирует мысли, – сказал я.

– Да. Я почти ничего не помню и не умею, Максим. У меня забрали даже то, что дают Кандидатам. Только крепкая печень и зубы. Я особенно просил зубы, – бомж улыбнулся. – Боюсь стоматологов. Но мысли я слышу. Может быть, это оставили нарочно. Я слышу Прежних… как шум. Слышу лунное кольцо. Слышу внутренний голос Слуг. Слышу шепот Гнезд. Когда пьешь – шум тише…

Он помолчал, глядя на меня. Нахмурился.

– Когда скажу, ты побежишь. Так быстро, как сможешь. Ты успеешь. Я времени не хозяин, даже Прежние лишь придержать его могут, но я умею считать.

– Куда побегу, зачем?

– Поймешь. Ничего страшного, время еще есть.

– Чем я могу вам помочь? – спросил я.

Андрей тихо рассмеялся.

– Спасибо. Честное слово, обнял бы и расцеловал! По старому русскому обычаю, а не по нынешней моде. Только боюсь, от меня все-таки воняет… Но спасибо! Другой бы спросил, чем я могу помочь.

– А вы можете?

Андрей покачал головой:

– Не особо. И ты мне ничем не поможешь. Плащ твой сейчас верну. Но вначале кое-что скажу, запомни!

Я кивнул.

Андрей вновь на миг высунул голову из воротника и натянул плащ на макушку.

– С Прежним, с Иваном, дел не имей. То, что в нем хорошего есть, не для тебя и не для людей. Ни одного слова правды он не скажет.

– Я знаю.

– Хорошо, – Андрей кивнул. – Инсеку тоже не верь. Они одного поля ягоды, их мораль к нам не относится, мы для них – скот.

– И что тогда?

– Есть то, чего они все боятся. Больше, чем друг друга, чем прочих, дерущихся за смыслы.

Я хотел было сказать: «Высших?», – но промолчал. Но Андрей ждал, хоть и не задал вопроса напрямую. И я, подумав пару секунд, кивнул:

– Смысла.

– Да. Смысла, который позволит их победить.

– А такой есть? – спросил я и подумал о прозрачном кристалле в кармане.

Андрей пожал плечами и засмеялся:

– Кто ж его знает? Но они боятся.

– И все-таки?

Андрей вздохнул.

– Помнишь, как Слуг убивал? Я помню… помню, как они кричали внутри себя. Слышал их голоса.

– Я не убивал!

– Ты вернул им совесть, да. Но не обманывай себя, ты их убил так же верно, как если бы головы отрезал. А Прежние, Инсеки… все, кто идут к сингулярности, выбивая смыслы из других… что будет, если доказать им, что они – зло? Ведь зло никогда не признает себя злом, оно ищет оправдания, объяснения, доказательства своей правоты.

Я горько рассмеялся.

– Что, и у них совесть проснется? Прежние расплачутся, Инсеки зарыдают? «Ах, что ж мы делаем-то…»

Андрей осекся. С легким удивлением признал:

– Нет. Нет там уже совести, пожалуй. Даже у самых юных компонентов – нет. Но они боятся! Вот это помни!

Он опять высунул голову из-под плаща, вздохнул и принялся его расстегивать.

– Оставьте! – воскликнул я.

– Нельзя, Максим! Как голоса стихли, я вспоминать начал, а не надо людям такие вещи вспоминать, люди от этого портятся, – Андрей горько улыбнулся. – Либо с собой чего сделаю, либо… либо обратно в Прежнего попрошусь, на коленях поползу… Я же когда-то согласился, понимаешь? Лучше уж так…

Он посмотрел на памятник и забормотал, расстегивая пуговицу за пуговицей:

– Прощай, позабудь и не обессудь. А письма сожги, как мост. Да будет мужественным твой путь, да будет он прям и прост. Да будет во мгле для тебя гореть звездная мишура, да будет надежда ладони греть у твоего костра…

– Не надо… – попросил я. – Останьтесь!

– Да будут метели, снега, дожди и бешеный рев огня, да будет удач у тебя впереди больше, чем у меня. Да будет могуч и прекрасен бой, гремящий в твоей груди. Я счастлив за тех, которым с тобой, может быть, по пути…[4]

Мгновение он стоял в расстегнутом плаще, неловко вытаскивая руки из рукавов, смотрел на меня, и глаза его туманились, когда возвращался тот «шум», что он глушил алкоголем и стихами, – шум чужих мыслей.

– А теперь беги! – бросая мне плащ, сказал Андрей. – Домой беги!

Я машинально поймал плащ.

– Они идут… – прошептал бомж. И нахмурился, будто пытаясь осознать, о чем говорит.

Но я его уже не слушал.

Я бежал. Напрямик, перепрыгивая через бордюры и клумбы. Мимо качелей, мимо бронзовой девочки, несущей бронзовые цветы бронзовому поэту. Через Поварскую, по Скатертному, потом по Столовому – что-то во мне подсказало, что так будет чуть-чуть быстрее, словно в голове заработали компас и навигатор. Я не отдавал себе никаких приказов, но стал выше, ноги вытянулись так, что джинсы бы задрались до коленок, но чем хорош комбинезон из паутинного шелка – он принимает форму тела. Я не почувствовал, что стал быстрее, пока не увидел, как томительно-медленно ползет по переулку машина и едва различимо открывает рот водитель, когда я перепрыгиваю через капот.

Я был очень зол.

На Андрея – тоже.

Но на злость не оставалось ни времени, ни сил. Я подбежал к дому, увидел, что дверь подъезда распахнута и сорвана с одной петли, свисая тяжелым куском металла с оборванным цилиндром доводчика. Влетел в подъезд и тут же увидел консьержа Андреича, сидящего на полу у батареи. В руке консьерж сжимал сломанную дубинку, но глаза были открыты, и он шевелился – жив.

Надо же, как повторяется история.

Я прыжками понесся наверх.

И догнал незваных гостей на площадке второго этажа – бомж Андрей, бывшая часть Прежнего, и впрямь хорошо рассчитал время.

Хотя, если честно, я бы предпочел встретить эту компанию на улице.

Тут было трое Слуг и уничтожитель. Любят же Слуги эту неуклюжую боевую единицу… видимо, их привлекают устрашающий внешний вид, генераторы силового поля и невидимость.

Впрочем, я теперь прекрасно видел его и без поисковых очков.

Они все были ускорены, включая Слуг. Уничтожитель вскинулся на задние лапы, протянув ко мне четыре передние конечности. Я увидел, как в инфракрасном диапазоне замерцали кистевые импланты, генерирующие силовое поле.

Интересно, как человек, пусть даже преображенный, может управлять шестью конечностями? Надо будет спросить у какого-нибудь монаха…

Я взмахнул рукой и швырнул свернутый комком плащ в уничтожителя. Тот дернул одной конечностью, и мой верный спутник развалился на две части.

– Я по вам соскучился, – сообщил я, хоть и не был уверен, что на такой скорости мое горло издаст понятные звуки.

А потом выбросил левую руку вперед, мысленно впечатывая ее в грудь уничтожителя.

Его отбросило к стене, дом вздрогнул, под потолком с яркой вспышкой перегорела лампочка, во все стороны брызнуло красным и бурым.

Уничтожитель опустил мохнатую голову, посмотрел на свою грудь. Там зияла дыра в форме моей ладони.

– Ты сам выбрал, – сказал я без всякой жалости. Прыгнул к нему, схватил за кисти – и почувствовал, как втягиваю энергию излучателей в органы, которых у людей не было и быть не могло.

Уничтожитель пялился на меня огромными мутнеющими глазами. Такая рана не должна была его убить, но, похоже, я обесточил весь комплект имплантов, а без них ему было очень хреново. Я отпустил монстра, и он осел огромной нелепой грудой: здоровенная мохнатая голова, голое тело, тонкие конечности…

– Мы никого не хотели убивать! – выкрикнул один из Слуг.

Я повернулся к ним, замедляясь. Напасть они не пытались, видимо, трезво оценивали свои шансы. Двоих я не знал, а вот третий был мне хорошо знаком.

– Ну привет, Гарри, – сказал я. – Вижу, живой и даже дорос до Слуги.

Юноша, которого идиоты-родители назвали в честь выдуманного волшебника, молчал. Шрам у него на лбу налился кровью, как и у книжного персонажа.

– Есть два варианта, – сообщил я, и они с надеждой уставились на меня. – Первый – быстрый и легкий. Второй чуть более долгий и куда более неприятный. Но в обоих случаях вы расскажете, кто вас послал и зачем вы сюда пришли.

Слуги переглянулись.

– Иван запретил приближаться к тебе, – сказал Гарри.

– Так, – подбодрил я. – И вы пришли к моим… Но вы же должны были понимать, что потом я вас всех убью!

– Он велел охранять твоих родителей и бывшую куколку! – выкрикнул другой Слуга.

Я с удивлением понял, что он говорит правду.

– Охранять?

Слуги закивали.

Так что же, Андрей ошибся? Слуги шли защищать мою семью, а не убивать или брать в заложники?

– Мы никого не убили, – сказал Гарри. Даже с каким-то вызовом.

Я смотрел на него. Андрей слышал не приказы, а мысли. То, о чем думали Слуги, когда шли сюда.

Но… они наверняка не рискнули бы нарушить приказ Прежнего. У них не сняты запреты на бунт. Они бы вломились в квартиру и заявили, что пришли защищать.

Поглощенный на Трисгарде смысл ожил во мне, и я понял Слуг, понял злобу, обиду, растерянность… и готовность выполнить приказ. Они бы действительно вошли и стали охранять. Ненавидя меня и всех, кто мне дорог, но Слуги охраняли бы их даже ценой своей жизни – так приказал Иван.

Конечно, это был бы незваный и неприятный визит.

Трое молодых парней, у одного из которых со мной личные счеты, и монстр, который вряд ли сохранил бы невидимость внутри квартиры. Веселенькая компания, то, что надо для двух стариков и девочки…

У Прежнего своеобразное чувство юмора.

И все-таки это не повод бить во все колокола и командовать «беги со всех ног». Уж тем более – не повод их убивать.

– Берете… этого… и выметаетесь отсюда, – сказал я. – Дверь сегодня же почините. Перед консьержем извинитесь и заплатите компенсацию, сколько скажет. Да… и в подъезде приберетесь. Сегодня же! Лампочку не забудьте сменить!

Кажется, Слуги не могли поверить, что так легко отделались. Двое схватили монстра и потащили по лестнице вниз. Гарри, к моему удивлению, задержался.

– Ты стал крутой, – отметил он, будто бы с укором.

– А ты не изменился, как был дрянью, так и остался, – ответил я безжалостно.

Он даже не обиделся.

– У каждого свой путь. Кому-то свезло больше, кому-то меньше. Каждый крутится, как может.

– Надеешься выслужиться до Прежнего?

– Вряд ли, я же не дурак, – ответил Гарри. – Но не все Избранные, знаешь ли. Когда это осознаешь, то начинаешь на жизнь смотреть трезво.

– Пошел вон, – сказал я. – А то вспомню, как погиб Виталий…

– Я-то при чем? – возмутился Гарри. – Это Ника командовала уничтожителями…

Но поспешил вниз.

Я смотрел вслед и думал – зачем же Андрей направил меня сюда? Причем так, чтобы я перехватил их в подъезде… во мне все сильнее крепла уверенность, что он рассчитал все точно.

Значит, я должен был что-то узнать или понять. Что-то важное.

Вздохнув, я пошел по ступенькам вверх.

Ни одна дверь, что характерно, от грохота не открылась.