Глава 22

POV Елисей

Заношу палец над дверным звонком и на мгновение останавливаюсь, поддаваясь сомнениям. Оглядываю промозглый подъезд: зеленая краска на перилах шелушится, побелка на стенах покрыта толстым слоем пыли, к деревянной лакированной двери прибиты цифры – «45». Я был здесь всего пару раз. Первый, когда Гриша сломал руку, навернувшись с крыльца гимназии не без посторонней помощи, а второй – во время зимних каникул пять лет назад. Место верное, но живет ли он здесь до сих пор? Придется проверить.

Жму на кнопку звонка и отступаю от двери, засовывая руки в карманы куртки. Секунды больно бьют по затылку, но я дышу ровно и глубоко, не желая проигрывать страху. Звучит глухой щелчок замка, дверь открывается с пронзительным скрипом, и в лицо ударяет теплый воздух с ароматом топленого сливочного масла и печеного теста. На пороге появляется женщина в голубом халате с ромашками и поправляет на носу овальные очки. Ее короткие волосы стали еще светлее, и это уже не краска, а седина. Морщины у ее губ вздрагивают, собираясь в глубокие складки, и я оживаю, вспоминая, зачем пришел.

– Здравствуйте, Валерия… – судорожно пытаюсь вспомнить отчество, но память подводит.

– Евгеньевна, – напоминает женщина с улыбкой.

– Валерия Евгеньевна, вы, наверное, меня не помните…

– Как я могу забыть мальчика, который с таким недетским аппетитом уплетал мои пироги? Здравствуй, Елисей.

– Кхм… – прочищаю горло, потому что упоминание пирогов призывает призрачный вкус кислой вишни и сладкой сдобы, от которого сводит щеки и текут слюни. – Гриша дома? Могу я его увидеть?

Валерия Евгеньевна бросает короткий взгляд через плечо и произносит с тяжелой печалью:

– Он сейчас спит.

– Ясно, – киваю я и делаю шаг назад. – Тогда зайду позже.

– Елисей! – порывисто окликает она. – Ты можешь подождать, если хочешь. Гриша скоро должен проснуться. Пирогов у меня нет, но есть блинчики со сметаной.

– Не хочу доставлять неудобств, – вежливо отвечаю я, игнорируя протест желудка.

– К Грише уже давно никто не приходил, он будет очень рад тебя видеть, – в ее голосе слышится едва уловимая мольба.

Вряд ли он будет рад меня видеть, но нам все равно придется поговорить рано или поздно. Натягиваю дружелюбную улыбку и подхожу к двери:

– Блины меня убедили.

Крохотная кухня вмещает в себя минимум мебели и максимум предметов декора: фарфоровые статуэтки, вязаные салфетки, вазочки с искусственными цветами. Передо мной на столе появляется круглая тарелка идеально тонких румяных блинов и чашка зеленого чая с четвертинкой лимона. Валерия Евгеньевна суетливо наводит порядок: убирает посуду в навесной шкафчик и смахивает выцветшей тряпкой крошки на пол, попутно задавая стандартный набор вопросов. Как дела в школе? Какой предмет нравится больше всего? Какие экзамены собираюсь сдавать? В какой университет поступать? Отвечаю непринужденно, поедая блины один за другим. Беседа на первый взгляд кажется легкой, но с каждым вопросом Валерия Евгеньевна становится все мрачнее и мрачнее.

– Ты так вырос, – она качает головой. – Возмужал. Твоему аппетиту позавидовали бы спортсмены-тяжеловесы.

Дожевываю блин и запиваю остатками чая. Ставлю чашку на стол, глядя в прозрачно-голубые глаза, полные материнской тоски, и спрашиваю:

– А как ваши дела? Я слышал, Гриша перевелся на домашнее обучение.

– Ох, – вздыхает она и хватает пустую чашку. – Давай я налью тебе еще.

Валерия Евгеньевна встает из-за стола и отходит к плите, поворачиваясь ко мне спиной. Сохраняю молчание, все еще рассчитывая на ответ.

– Думаю, из-за чего это произошло, ты тоже знаешь, – тихо говорит она. – Я решила, что дома ему будет лучше, но… Я ведь не вечная, Елисей. Однажды меня не станет, и Гриша останется совсем один. Я просила его подумать о возвращении в школу, умоляла выбрать колледж, но он и слышать ничего не хочет.

Она упирается ладонями в тумбочку и опускает голову. Напряженно поджимаю губы, делая глубокий вдох. Я не знаю, что сказать. Не могу им помочь, потому что чужая жизнь – это чужая ответственность. Единственное, о чем не стоит забывать, так это о границах. Там, где начинается территория другого человека, заканчивается твоя. Если бы все следовали этому правилу, мир определенно стал бы лучше.

– Гриша сейчас принимает лекарства и занимается с психологом, но процесс идет тяжело. Он сопротивляется, не верит доктору и в себя не верит. Елисей, пожалуйста, поговори с ним. Может быть, к тебе он прислушается. Ты был единственным, кто общался с ним… – Ее голос ломается и затихает.

Валерия Евгеньевна поднимает за пластиковую ручку алюминиевый чайник и доливает в чашку кипяток, но такое чувство, что он льется мне прямо на голову. К горлу подкатывают слова благодарности, мышцы на ногах каменеют. Уже собираюсь встать и попрощаться, но из-за стены вдруг доносится шум.

– Наверное, это Гриша проснулся, – говорит Валерия Евгеньевна и ставит чашку на стол передо мной. – Пойду посмотрю, как он, и скажу, что к нему гость, – торопливо бросает она и выходит из комнаты.

Звучит глухой стук закрывающейся двери, а после доносится приглушенное бурчание. Прислушиваюсь и узнаю сбивчивую речь Гриши. Смешанные чувства пробегают мурашками по рукам, а желание поскорее уйти становится сильнее. Все перепуталось. Что правильно, а что нет? Кто виновник, а кто жертва? Непонятно, кого винить, а кого спасать, кого ненавидеть, а кого жалеть.

Утопающий всегда тянет кого-то за собой, потому что он… утопающий. Это не оправдание, а, скорее, объяснение поступков некоторых людей. В таких случаях важно понимать, что ты можешь сделать. Если можешь спасти, то спаси, а если нет, то плыви как можно дальше, иначе утонешь вместе с ним.

– Проходи, Елисей. Он тебя ждет, – слышу тихий голос Валерии Евгеньевны.

Поднимаюсь, выхожу из-за стола и медленно шагаю к открытой межкомнатной двери. Валерия Евгеньевна пропускает меня, глядя в пол, и возвращается на кухню. Делаю глубокий вдох и переступаю порог комнаты, где все это время прятался тот самый манипулятор, который устроил для меня книжные американские горки. Цветастые стены рябью бьют по глазам: постеры, рисунки, вырезки из журналов, вышитые крестиком картины с изображением животных. Стол завален книгами и вздувшимися тетрадями, у которых, очевидно, исписан каждый лист, а на диване сидит Гриша, упираясь локтями в колени. Его длинные волосы слипшимися иглами торчат в разные стороны, мятая футболка болтается на угловатых плечах.

– За-закрой… дверь, – говорит он.

Выполняю просьбу, а когда оборачиваюсь, Гриша уже стоит посредине комнаты. Он медленно приподнимает подбородок, и мне приходится сделать то же самое, чтобы смотреть ему в глаза.

– Ты п-пришел би-бить меня? – Гриша разводит руки в стороны. – Д-давай.

– Я пришел не за этим, – спокойно отвечаю я. – Может, сядем и поговорим?

– За-зачем? П-просто сделай, что д-должен, и ух-ходи.

Шагаю в сторону, откидываю одеяло и сажусь на диван. Гриша с опаской косится на меня, но через несколько секунд занимает место рядом.

– Ты видел эфир? – холодно спрашиваю я.

– Д-да.

– Понравилось?

Повисает короткая пауза, но ее убивает решительное и несокрушимое:

– Да.

– Легче стало?

Гриша опускает голову и шумно вздыхает.

– Что это изменило для тебя? – задаю я следующий вопрос. – Воспоминания исчезли? Жизнь стала другой?

Гриша сжимает руки в замок, его пальцы белеют:

– Те-тебе легко го-оворить! Ты…

– Что – я? Я не знаю, через что ты прошел?

– Это дру-гое! У… у тебя те-теперь есть все!

– И ты хотел это забрать, потому что… Что?

– По-потому что ты стал одним из них! Таким же! – выкрикивает он так четко, что звенит в ушах.

Собираюсь с мыслями и расслабляю плечи. Столько лет прошло, но Гриша словно застрял в том углу под лестницей. Маленький мальчик, который ненавидит сверстников и слишком боится их, чтобы бороться в открытую. Он привык быть в тени, привык убегать и прятаться, но злость и обида искали выход и нашли его.

– Гриш, если бы ты оказался на моем месте, перевелся бы в другую школу и там попал в компанию местной верхушки, то как бы поступил? Отказался бы от этого или нет?

– Я бы… я…

– Ах да, ты и так попал в эту верхушку, воплощая историю, которую придумала Катя. И как тебе? Круто быть главным?

– Я п-просто хотел быть но-ормальным! Хотел жить ка-как все! Чтобы были друзья, чтобы чу-чувствовать себя н-нужным!

– Считаешь, у тебя получилось?

– Я пи-писал тебе… – удрученно произносит он.

– Не помню ни одного сообщения.

– Я писал с ф-ф-фейковых страничек.

– Зачем?

– Потому что со мной ни-никто не стал б-бы общаться! Разве нет? Разве хо-хоть кто-то, узнав, к-кто я на самом де-деле, ответил бы мне?! Если б-бы я п-пришел к тебе, ты бы со мной заго-оворил?!

– Мы этого не узнаем, потому что ты выбрал другой путь. В твоих вопросах нет смысла, ответы уже ничего не изменят.

– Это был е-единственный п-путь, чтобы все за-закончилось. Я не х-хотел, чтобы кто-то еще пострадал так же, к-как я.

– Правда? – невесело усмехаюсь я. – А что, по-твоему, ты делал все это время? Знаешь, сколько было драк, сколько раз плакала Лана? Ты серьезно считаешь, что никто не пострадал? Считаешь, что только я стал таким, как они?

Гриша вновь замолкает, в его тяжелом дыхании отчетливо бушуют горечь и страдание. Мне жаль его, но не настолько, чтобы забыть обо всем, что произошло.

– Эфир был подставой. Всего лишь инсценировка возможного конца, – говорю я серьезно. – Мы с девчонками переписали твой финал. Знаешь, Катя и Лана очень расстроились. Они обе тебе доверяли, считали другом.

Гриша все сильнее сжимает пальцы, глядя в пол. Я бы мог ударить его, накричать, проклясть, но… не хочу. Это его ноша, не моя. Если он захочет сделать что-то подобное еще раз, я не смогу его остановить, не смогу никого спасти, потому что только он один на это способен.

– Я пришел просто сказать тебе, что мы все знаем и игра окончена. Вот и все.

– А война? – вдруг серьезно спрашивает Гриша, поворачиваясь ко мне лицом. – К-кто победил?

– Не знаю, – пожимаю плечами я. – Мне все равно.

– К-как это?

– А вот так, – отвечаю я с облегчающей сердце улыбкой. – Знаешь, Гриш, в твоем сценарии было и кое-что хорошее. Даже если в войне я проиграл, то во всем остальном выиграл. Показательная заварушка вышла, я сделал много выводов, и ты тоже попробуй. Ты сказал, что хотел быть нормальным, но твои действия далеки от таковых. Можешь и дальше убеждать себя, что окружающие тебя отвергли, и злиться на весь мир, а можешь попытаться все изменить. Выбор всегда за тобой.

– Т-ты меня ненавидишь?

– В какой-то мере. Лана могла пострадать из-за твоих манипуляций, да и Катя тоже. Они точно этого не заслужили.

– Мне жаль, – с неудержимой печалью произносит Гриша.

– Надеюсь, что так. Мне пора.

Встаю и шагаю к двери, Гриша провожает меня ледяным молчанием. Я и не рассчитывал на долгий разговор по душам, он точно был бы лишним и ни к чему не ведущим. Слишком сильна обида, слишком горяча жажда мести и опасна злость. Как и в прошлый раз, мы должны разбежаться в разные стороны, сделав собственный выбор.

Благодарю Валерию Евгеньевну за блины и покидаю дом Гриши с надеждой, что это была та самая точка, которая нам всем очень нужна. Вечерний морозный воздух обдувает лицо, по небу плывут грозные серые облака. Втягиваю носом воздух и понимаю, что еще никогда не чувствовал себя легче, чем сейчас. Возможные последствия ни капли меня не пугают, потому что… я не один. Невероятное чувство. Достаю телефон и набираю последний номер в списке вызовов.

– Скажи адрес, куда прислать «Скорую», – слышу из динамика взволнованный голос Ланы.

– Встретимся в кафе у школы?

– Там, где ты меня шарфом связал?

– Да, – с улыбкой отвечаю я.

– Будем через двадцать минут.

POV Лана

В кафе звучит старенький новогодний трек в современной обработке, зал украшен гирляндами и искусственными еловыми ветвями, но настроение за нашим столиком едва ли праздничное. Елисей замолкает, закончив рассказ, и тянется к чашке с уже остывшим имбирным чаем. Катя скручивает салфетку в тонкий жгут, в ее потухших глазах нет ни капли триумфа после очередного успешно выполненного плана. Тру пальцами нос, пытаясь переварить услышанное. Наш гениальный манипулятор, кукловод, злодей, лживый друг оказался просто… Гришей. Мальчиком, с которым никто не хотел общаться в реальной жизни. Не могу определиться, что именно я теперь к нему чувствую. Еще сегодня утром это была лютая ненависть, а теперь… что-то похожее на жалость, но залитую черной смолой неодобрения. Можно ли его оправдать? Вряд ли. Понять? Может быть. Простить? Не знаю. То, что он устроил, ужасно. Столько лжи, заговоров, боли. Общей боли. Как и предполагалось, победителей нет. Одни проигравшие.

– Я пойду, – нарушает напряженное молчание Катя. – Лана, можешь дать мне ключи?

– Если хочешь, я…

– Нет, – она слабо улыбается мне и косится на Елисея. – Оставайся. Я хочу немного побыть одна.

– Хорошо, – отвечаю я и достаю из сумки ключи от квартиры.

– Рыжая, – вдруг удивительно по-доброму говорит Елисей, глядя на замершую у стола Катю, – не вздумай винить себя. Гордись.

– А есть чем? – вымученно хмыкает она.

– Есть, – уверенно заявляет он.

– Спасибо, эм-м-м… как теперь к тебе обращаться-то?

– По имени было бы отлично.

– Спасибо, Елисей.

– И вам, Екатерина. Из нас вышла классная команда.

– Тут не поспоришь, – с толикой облегчения говорит Катя и подмигивает мне, прежде чем заторопиться к выходу из кафе.

Елисей встает с мягкого стула и садится рядом со мной на диван. Наклоняет голову и долго смотрит в глаза. Пытаюсь угадать его настроение, булыжник тут как тут. Слишком спокойный, до жути безэмоциональный, но я уже давно убедилась, что это всего лишь броня. Вынужденная, крепкая и тяжелая. И мне очень хотелось бы, чтобы со мной он мог от нее отдохнуть. Я ведь не собираюсь на него нападать. Больше нет.

Беру Елисея за руку и переплетаю наши пальцы. Тепло взаимности касается сердца.

– Ты как? – с осторожностью спрашиваю я.

– Порядок.

– А если честно?

По губам Елисея пробегает тень улыбки, и он откидывается на подушки:

– Если честно, то устал.

Опускаю голову ему на плечо и шумно вздыхаю:

– Да-а-а… денечек был тот еще.

– Нет, Лана. Для меня этих денечков было куда больше, чем один.

– Но ведь теперь все закончилось, – говорю я, крепче сжимая его руку.

– Надеюсь, что да.

Для Елисея это действительно был долгий путь, куда длиннее и тернистее, чем у меня или Кати. Мы варились в этом котле всего полгода, а он… он был один много лет. Противостоял не только гимназии, а вообще всем. И он справился, смог остаться собой, не допустить новых ошибок. А может, он все-таки был не одинок? Его свита, Денис, даже Вероника с Настей, они не могли притворяться. Не должны были, по крайней мере не всегда.

– Никто из друзей не пытался связаться с тобой? – задаю еще один опасный вопрос.

Елисей молчит, перебирая мои пальцы, и я уже не надеюсь на ответ, но, на удивление, получаю даже больше, чем пара отрывистых фраз.

– Вряд ли нас можно назвать друзьями. Не знаю, были ли мы ими вообще. Хорошо, что осталось всего полгода до конца учебы. Я, если честно, свалил бы куда-нибудь уже сейчас и никогда не возвращался.

Печаль пробирает до костей. Не могу подобрать верных слов поддержки и поэтому прижимаюсь к нему, чтобы показать – я здесь, рядом с ним, и ему больше не нужно ни притворяться, ни защищаться.

– Что такое? – В голосе Елисея слышится добрая насмешка. – Не хочешь меня отпускать?

– Не хочу, чтобы ты грустил. Впереди целых две недели праздничных каникул. Уверена, когда мы вернемся на учебу, все уже успокоятся. А если и нет, то… мы с Катей станем твоей новой свитой. Никто и на шаг не приблизится.

– Будете меня защищать? – усмехается он.

– А ты в нас сомневаешься? – делано возмущаюсь я.

– Да куда уж там. Вы обе – настоящее оружие массового поражения. Особенно ты.

Теплое дыхание касается моего лба, и я запрокидываю голову. Елисей касается моей щеки и легонько щелкает большим пальцем по носу. Тянется ближе и отставляет на моих губах невесомый поцелуй. Ресницы тяжелеют, сердце резво бьется в груди.

– Спасибо, Лана, – говорит он и улыбается так же широко и лучисто, как в тот самый день, когда запустил в меня снежком. – Спасибо, что…

– Пожалуйста, – порывисто отвечаю я и прижимаюсь к его губам, ощутив себя настолько сильной и смелой, будто и правда хлебнула волшебного снадобья с эссенцией книжной героини.

В ушах звенят колокольчики, точно с оленьей упряжки, сердце радостно танцует в груди. Наконец-то мы можем побыть обычными влюбленными школьниками, немного глупыми и наивными, но главное – счастливыми. Подумать о планах на будущее, а не о планах мести. Смело смотреть вперед, крепко держа за руку того, кто стал очень дорог. Наслаждаться милыми глупостями, волноваться об экзаменах, ждать выхода новых фильмов и книг. Просто жить.

Тихое покашливание из-за соседнего стола развеивает волшебную пыльцу нежности. Смущенно опускаю голову, упираясь лбом в грудь Елисея, а он гладит меня по голове, почти беззвучно посмеиваясь.

– Какие планы на Новый год? – спрашивает он.

– Не умереть от передозировки майонеза в крови, – хихикаю я. – А у тебя?

– Поцеловать тебя под бой курантов.

Крепче сжимаю в кулаке толстовку Елисея, краснея все больше. Это звучало так мило, что… Погодите-ка! Вскидываю подбородок и отстраняюсь, воинственно нахмурившись.

– Это Катя тебя надоумила?

– Она сказала, что я должен быть более романтичным, – кривится Елисей, даже не думая отпираться, – иначе ты меня бросишь.

– Это ее в сугроб нужно бросить, чтобы голову охладила, – бурчу я.

– Лана…

– Никаких больше книжных приколов, – заявляю я серьезно.

– Хорошо.

– И я не брошу тебя.

– Договорились.

Тянусь к чашке с чаем, чтобы сбить сухость негодования в горле, но Елисей перехватывает мою руку.

– Лана, я тоже не собираюсь бросать тебя, давай без обливаний.

– Ну хватит уже! – смеюсь я, выдергивая ладонь. – Я просто хочу пить!

Поднимаю чашку и делаю пару небольших глотков.

– А я правда хочу встретить с тобой Новый год, – говорит Елисей, не сводя с меня лукавого взгляда.

Проглатываю едва теплый чай, горечь имбиря растворяется на языке. Возвращаю чашку на стол и тянусь к лицу Елисея, прищуриваясь.

– Ты пытался подловить меня?

– Может быть, – ухмыляется он.

Вот так, значит? Ничего, я тоже кое-что могу.

– Сегодня я позвоню тете Яне, – зловеще понижаю голос, – и договорюсь с ней о семейном ужине тридцать первого. Думаю, папа будет не против. Мы с твоей мамой приготовим…

– Нет, Лана. Пожалуйста, – с тихим ужасом шепчет Елисей.

– Да-да-да. Мы сделаем все сами. Даже компот сварим.

– Ты такая жестокая.

– Было у кого поучиться.

* * *

Гриша ходит по комнате из угла в угол, сцепив руки за спиной, эмоции также мечутся в его душе. Взгляд падает на так и не начатую вышивку с котятами в корзине. Гриша хватает упаковку и кидает ее в стену. Разочарование жжет глаза, слезы катятся по щекам, а сожаление клокочет в груди. Иллюзорный пузырь лопнул, вернув все на свои места. Он снова одинок, снова брошен, только в этот раз винить, кроме себя, больше некого.

На диване лежит ноутбук, на экране которого открыт пост, вышедший пару часов назад. На главной фотографии изображен Андрей, привязанный к стулу, табличка на его животе гласит: «Война окончена! Победителей нет!», а на лбу красуется яркая надпись – «урод». Следом снимок банки с ненастоящей кровью как доказательство того, что сегодняшняя выходка Елисея была всего лишь представлением. Публикация уже собрала около трехсот лайков, а вот комментариев под ней немного, потому что все, что там написано, стоит обдумать каждому самостоятельно.

«Это именно тот исход, который мы можем получить, если не остановимся прямо сейчас. Многие даже не задумываются, что происходит, а просто следуют за большинством. И соль в том, что большинство идет в никуда. Оно топчется на месте, не имея своего мнения, безвольное и бесхарактерное, удобное для тех, кто жаждет власти. Ему говорят ненавидеть, и оно ненавидит. Говорят улыбаться – улыбается. Неужели ты хочешь быть частью этой серой массы? Ответь честно, нужна ли тебе эта война? Нужна ли защита? Представитель? Почему ты прячешь собственное мнение? Почему остаешься безучастным к тому, что творится вокруг?

Наше бездействие очень выгодно тем, кто присвоил себе ненастоящие титулы. Они чешут свое эго о наши головы, прикрываются нами, чтобы оправдать свои поступки. Тебе не надоело? Ты правда считаешь это важным и готов взять ответственность за чужие действия? За каждую драку, которая обусловлена враждой школ? За то, что они позволяют себе говорить и делать, гордо называясь генеральской свитой или бандой командующего? А может, уже пора решать каждому за себя, не опираясь на традиции, которые давно потеряли смысл? Может, пора все изменить?»

Гриша еще раз перечитывает текст, часто моргая, чтобы избавиться от слез. Он наводит курсор на сердце под фотографией и ставит лайк мыслям Кати, которую чувствует в каждой строчке. Это и правда достойный финал. Хороший, как и герои, что приняли участие в этой истории. Ну а Гриша злодей, и для них сценаристы не оставляют надежды на светлое будущее. Гриша принимает свою роль и судьбу, но это не значит, что он не может попрощаться с той, которая, несмотря ни на что, стала близка. Он открывает вкладку диалогов и находит ее имя, пальцы замирают над клавиатурой, а сердце яростно стучит в груди.

Луна сегодня красивая: «Мне нечем оправдаться, и я понимаю, что заслуживаю ненависти, но все равно хочу извиниться. Прости меня, Катя. Ты потрясающая девушка, и ты на самом деле очень талантлива. Я желаю тебе удачи, желаю найти свое счастье и признание. Спасибо, что хоть и недолго, но была моим другом. Спасибо, что говорила со мной. Спасибо, что я смог узнать, каково это, когда к тебе относятся как к нормальному человеку. Спасибо, что показала мне, как это прекрасно*красное сердце*»

Крышка ноутбука опускается с громким хлопком. Гриша вытирает лицо тыльной стороной ладони и выходит из комнаты.

– Проголодался? – взволнованно спрашивает Валерия Евгеньевна, отвлекаясь от книги.

– М-м-можешь пригласить завтра Елену Вас-сильевну?

– Гриша… – тихо произносит она.

* * *

Тетя Яна открывает духовку и отпрыгивает назад, взмахивая полотенцем, чтобы отогнать от лица густой белый пар.

– Вы в порядке? – спрашиваю я, крепче сжимая ложку, которой усердно размешиваю оливье в глубокой салатной тарелке.

– Да-да. Все хорошо. Здесь, наверное, нужны прихватки.

– А может, лучше огнетушитель? – звучит мрачный голос из прихожей.

– И кляп для одного несносного псевдопомощника, – строго говорит тетя Яна.

Елисей входит в комнату и опускает на почти засервированный стол прозрачный пакет с двумя крохотными лимонами. Его темные волосы блестят от растаявших снежинок, щеки и нос красные.

– Вообще-то я еле добыл вам эти дурацкие лимоны, – бурчит он.

– Сам ты дурацкий! – вскрикиваем с тетей Яной в один голос.

Елисей усмехается, качая головой, и его взгляд теплеет. Показываю ему язык и ставлю в центр стола царя новогодних праздников. Оглядываю блюда, над которыми мы колдовали последние три часа, – не уровень ресторана, конечно, но должно быть съедобно. Трель дверного звонка заглушает высокие ноты новогоднего концерта, идущего по телевизору, и я поспешно вытираю руки о вафельное полотенце.

– Это, наверное, папа.

– Отлично! У нас как раз все готово, – сияет тетя Яна, держа в руках стеклянное блюдо с уткой, которая покрыта подозрительно темной корочкой.

– Надо было в церковь по дороге зайти, – тихо говорит Елисей.

– Это просто мед карамелизовался!

– Ну, коне-е-ечно…

– Иди встречай гостя, пока я тебя на балкон не переселила!

– Будем надеяться, что у дяди Антона крепкий желудок.

– Си!

По телевизору звучат торжественные и воодушевляющие речи о новых свершениях и победах, которые ждут впереди, звезды эстрады в блестящих костюмах поют песни о сбывшихся мечтах и высоких полетах, а мы за столом весело болтаем о житейской ерунде, шутим, смеемся и просто уютно и по-домашнему проводим время, не приписывая слишком много официальности вечеру. Папа и тетя Яна быстро находят общий язык, вспоминая забавные случаи из детства своих детей, а мы с Елисеем тихо подкалываем друг друга, узнавая все больше новых и веселых деталей. Даже не верится, что со дня нашего знакомства прошло уже целых четыре месяца. Столько всего случилось и изменилось. Столько новых чувств, эмоций и воспоминаний мы уже подарили друг другу и, хочется верить, еще подарим. Спроси меня летом, как бы я описала этот год, я нашла бы сотни нелицеприятных эпитетов и сравнений с фильмами об апокалипсисе, но сейчас… в последний день этого года, в последние несколько часов… я с абсолютной уверенностью могу сказать, что он один из лучших, запоминающихся, потрясающих и незабываемых.

Елисей замечает мой взгляд и проводит указательным пальцем по костяшкам моей правой руки:

– Что-то не так?

– Все отлично, – радостно отвечаю я.

И даже больше. Все так по-семейному хорошо, что даже не хочется, чтобы ужин заканчивался и наступал не то чтобы новый год, а новый день, но… дальше может быть еще лучше. Зачем отказываться от перемен?

Если твой папа и мама Елисея поженятся, то вы сможете прожить еще один классный книжный штамп. Улет! – вспоминаю слова Кати и нервно вздрагиваю.

Тетя Яна кладет в тарелку отца кусочки утки, а он искренне хвалит ее кулинарные способности. Нет, нет, нет. Все это просто разыгравшееся воображение Кати, которое не знает границ. У тети Яны уже есть мужчина, а моему отцу еще рано заводить серьезные отношения. Да и вообще! Смотрю на Елисея, который недоверчиво косится на рыбные рулетики. Сводный брат? Пощадите.

– Что-то ты побледнела? Тошнит? – спрашивает Елисей. – А я говорил, что стоило просто заказать пиццу.

– Все нормально. Я просто задумалась.

– Зря ты так, Елисей, – говорит папа. – Твоя мама прекрасно готовит.

– Согласна! – подключаюсь я.

Елисей поднимает руки, сдаваясь, и тетя Яна кивает, как бы говоря – то-то же. Папа наполняет бокалы для шампанского лимонадом, который мы приготовили из тех самых крошечных лимонов, и распрямляет спину.

– Предлагаю тост! За чудесных хозяек и наш с серединки на половинку первый семейный ужин! Дети, только обещайте не жениться раньше меня, не хочу гулять на таком торжестве холостым.

– Папа! – вскрикиваю я, щеки мгновенно заливает жар смущения.

– А что такого?

– Антон, не волнуйся, – хихикает тетя Яна. – Сначала мы тебя пристроим, а потом уже и за детей возьмемся.

– Мам, ну ты-то куда? – хмуро спрашивает Елисей.

Родители довольно улыбаются друг другу, звучит мелодичный перезвон стекла.

– Если они продолжат в том же духе, то нам придется пожениться только для того, чтобы им не за что было нас троллить, – тихо говорит Елисей, наклоняясь к моему уху.

– Я думала, ты боишься ЗАГСов.

– Я и тебя поначалу побаивался.

– Правда?

– Конечно. Сумасшедших стоит остерегаться.

Хлопаю Елисея по плечу, и он смеется, прижимаясь щекой к тыльной стороне моей ладони. Вспышка негодования гаснет так же быстро, как и появилась, не могу отвести взгляд от серых глаз. Не могу поверить, что когда-то они казались мне холодными и бесчувственными.

– Надо же! Уже одиннадцать, а мы еще ни одного фото не сделали! – возмущенно вопит тетя Яна.

– А это обязательно? – спрашивает Елисей.

– Конечно! – безапелляционно заявляет она. – Что мы будем внукам показывать?

– Мама-а-а… Шутите пока только про свадьбу.

– Разрешаешь?

– Разрешаю, – вздыхает Елисей.

Папа молча дожевывает утку с таким видом, будто его разум захватила инопланетная организация, и я смущенно опускаю голову. И правда, лучше уж подколки про свадьбу.

– Как вы смотрите на то, чтобы обменяться подарками сейчас? – предлагает тетя Яна. – Хочу, чтобы вы двое примерили свои.

Елисей хмурится и поворачивается ко мне:

– Примерили?

Пожимаю плечами, потому что сама не понимаю, о чем идет речь. Тетя Яна поднимается с места и зовет всех за собой. В прихожей у стены между двух белоснежных дверей стоит пушистая искусственная елка, украшенная мелкими лампочками и изящными стеклянными игрушками. Получаем с Елисеем в руки два пухлых свертка, подарочная упаковка хрустит под пальцами.

– Ну! Идите скорее! – Тетя Яна чуть ли не подпрыгивает от нетерпения.

– Только в разные комнаты, – добавляет папа и протягивает каждому из нас по коробке, обернутой золотой фольгой.

В удивлении приподнимаю брови, и он добродушно усмехается.

– Не волнуйся, Лана, ваши подарки придумала Яна. Никаких плюшевых игрушек.

Расходимся с Елисеем по спальням и возвращаемся назад через несколько минут, с улыбкой разглядывая обновки друг друга. На Елисее бежевый спортивный костюм: свободная толстовка с вышивкой в виде кардиограммы, широкие штаны с резинками на щиколотках и белые кроссовки с полосатыми шнурками и орнаментом по бокам. На мне то же самое, только на пару размеров меньше.

– Под меня косишь? – смеется Елисей.

– Это ты под меня, – смело парирую я.

– Смотрится даже лучше, чем я думала! Сейчас я вас щелкну! – умиленно вскрикивает тетя Яна.

Она заставляет нас сесть на ковер у елки и немного попозировать. Елисей бубнит, не переставая, но все равно послушно обнимает меня, глядя в камеру.

– Улы-ы-ыбочку… Си! Сделай лицо попроще!

– Куда уж проще?

– Эй, вредина, – тихо зову его я.

Елисей поворачивается ко мне, между нашими носами всего пара сантиметров.

– Будешь и дальше ворчать, я…

Елисей легонько стукает своим лбом о мой, теплое дыхание с лимонной кислинкой касается губ.

– Хватит мне угрожать, – говорит он сквозь широкую улыбку. – Наши родители не всегда будут рядом.

– Как страшно, – отвечаю я и целую его в щеку.

– А-а-ай, какая прелесть, – тянет тетя Яна. – Еще пару снимков!

Память телефона заполняется моментами, которые, я уверена, даже через много лет будут приятно согревать душу. Меняюсь местами с тетей Яной, и она садится рядом с сыном, приподнимая подол длинного бордового платья. Елисей снова надевает маску отрешенности, но уже через пару секунд крепких родственных объятий расслабляется и снимает броню. После приходит наша с отцом очередь, и я с удивлением отмечаю, как радостно блестят его глаза.

– Они мне нравятся, – тихо говорит папа.

– Я заметила.

– Но на внуков я еще не согласен.

– Блин, пап. Закрыли тему.

– Поговори с мамой об этом, ладно?

– Ладно. Смотри в камеру! – смеюсь я и слышу короткий звук, имитирующий щелчок фотоаппарата.

В завершение делаем общий снимок, установив таймер на телефоне, и обмениваемся оставшимися подарками, сидя на мягком ковре у елки. Папа получает сертификат в магазин техники и новый чехол для очков. Тетя Яна с восторгом распаковывает статуэтку дерева бонсай, которую можно использовать для хранения украшений, и шелковый платок с восточным рисунком.

Елисей протягивает мне подарок, завернутый в виде огромной конфеты, и хитро улыбается. Даже боюсь представить, что там. Неторопливо снимаю оберточную бумагу и поджимаю губы. Обхватываю бутылку-непроливайку и от души замахиваюсь, прицелившись точно в лоб Елисея. Он закрывается компьютерным ковриком для мыши с рисунком полной луны, точно щитом, и заливается смехом:

– Ну все, все! По-моему, нам пора вернуться за стол!

Пять минут до боя курантов. Пять минут до волшебного момента, которого многие ждут, чтобы в очередной раз пообещать себе стать лучше, увереннее, смелее. Но дело ведь не в удачном времени, не в смене лет и даже не в волшебстве. Дело в нас и в людях, которых мы принимаем в свою жизнь. Опыт приносит мудрость, любовь дарит счастье, а испытания делают сильнее. От сожалений и разочарований, конечно, никто не застрахован, но у каждого есть выбор, как долго он готов тащить на своих плечах этот груз. Я вот не хочу вовсе, поэтому мысленно отпускаю все, что давит и неприятно сжимает грудь, и разрешаю раствориться в воздухе прямо сейчас. Единственное, от чего я точно не хочу отказываться, так это…

– Ты готова, Лана? – спрашивает Елисей, касаясь плечом моего плеча.

Мы с родителями стоим на балконе, глядя на улицу в ожидании фейерверков. В руках бокалы теперь уже с шампанским, только у папы все еще лимонад, потому что он за рулем. Из-за приоткрытой двери на кухню слышится окончание президентской речи, короткая заминка и громкий бой часов столичной башни. Крепче стискиваю стеклянную ножку и, зажмурившись, проговариваю про себя самое банальное, но по-настоящему важное желание – пусть все мои родные, близкие и любимые люди будут счастливы.

– С Новым годом! – радостно говорит папа на последнем ударе.

– Ура-а-а! – добавляет наш дружный хор.

За окном гремят первые салюты, цветные вспышки разлетаются по темному небу. Обнимаю тетю Яну и уступаю место Елисею, шагая в сторону. Прижимаюсь к груди отца, утопая в трогательной легкости. Мы оба справились и закончили этот год на хорошей ноте. Он целует меня в макушку и тихо говорит:

– Ты мой самый большой подарок, солнышко. Как же сильно я люблю тебя и горжусь, ты бы знала.

– И я тоже люблю тебя, пап. Обещай, что в наступившем году будешь самым счастливым.

– А ты обещай, что будешь счастливой всегда.

Уверенно киваю, отступая, и поворачиваюсь к окну. С восторгом наблюдаю за десятками ниспадающих искр, трепетное воодушевление охватывает грудь. Елисей подходит ближе, заставляя меня замереть в ожидании. За спиной вдруг закрывается дверь с мягким хлопком, и я тут же попадаю в крепкие объятия, улетая в космос от головокружительного поцелуя. Напористого, как морозный ветер, взрывного, как самый большой салют. Дрожь стекает по шее, рассыпается звездами по груди и плечам.

– С Новым годом, Лана, – шепчет Елисей, потираясь носом о мой нос.

– С Новым годом, – повторяю я, закидывая руки на его плечи. – Уже чувствуешь себя преисполненным сил для будущих свершений?

– Чувствую себя… просто хорошо.

– Всего-то?

– Очень хорошо, – смеется он и тянется за еще одним поцелуем.

И уже не важно, с чего все это началось, кто придумал сценарий и распределил роли. Главное – это хороший конец, и у нас он именно такой. А может, и не совсем конец. Все только начинается.