ГЛАВА 6. ВСЕ ЕЩЕ ЛЕРОЙ

Я еще толком не проснулась, но уже ощущала оглушительную, ни с чем несравнимую головную боль. Бледный утренний свет резанул по глазам, заставил болезненно зажмуриться. От пробуждения тело било мелкой дрожью, точно у меня началась лихорадка. Когда рука потянулась за бутылью с отцовским двадцатилетним виски, я даже не вспомнила, от какого чудовищного похмелья обычно страдала на следующий день. Зато цели добиться удалось. Меня больше не мучили муки совести, я могла думать только о том, что стоило умереть еще вчера, в пьяном угаре.

Кое-как получилось сфокусироваться. Тут меня поджидал сюрприз, и не сказать, чтобы очень приятный. Если вчера я и рассчитывала заснуть в своей кровати или, на худой конец, на диване перед нечищеным камином, то во время пьянки явно что-то пошло не по плану. Нечищеный камин, источавший зловоние перегорелой, остывшей золы, конечно, имелся, только стоял он в чужой спальне.

Я резко села на кровати, отчего к горлу подступил тошнотворный комок, и испуганно огляделась, узнавая преподавательскую мансарду. Ни одного воспоминания, как впрочем, и предположения, каким образом мне удалось оказаться в спальне Оливера Вудса, в трещащей голове не возникло.

И ладно бы просто в мансарде… Больше смущало то, что я проснулась в его постели, очень красноречиво завернутая в простыни. Осторожно пальцем я оттопырила простыню и проверила, в каком виде спала. Голая грудь, живот и трусы, милые, в горошек, совсем девчачьи. Тошнота усилилась троекратно. Почему ж все началось так благопристойно, а закончилось в кровати гадского Оливера Вудса?

«Можешь войти в мое положение и на пять минут притвориться им?..»

— Только не это! — простонала я, схватившись за дурную голову, а потом пару раз чувствительно шлепнула себя по губам. — Не лижите, кого попало! Не лижите, кого попало!

Проклятье, он так в роль вошел, что я в одних гороховых трусах сейчас в его постельке почивала?! Откуда, вообще, возникла идиотская мысль наброситься на соседа с поцелуями?! Похоже, теперь от позора меня мог спасти только переезд! Желательно на другой континент Тевета. Но для начала, чтобы переехать, надо было, по крайней мере, вернуться в собственную спальню.

В доме царила настороженная тишина, намекавшая, что хозяин ушел. Видимо, из деликатности решил проявить сочувствие к умученной веселой ночью соседке, и удалился на работу раньше, чем случилось бы очередное неловкое утро. Быстренько соскребшись с кровати, я едва успела прижать к голой груди майку и подхватить с пола домашние леггинсы с безобразно вытянутыми коленями, как за спиной прозвучало:

— Проснулась?

Никогда не подозревала в себе подобной резвости. Словно не страдала ужасным похмельем, и голова вовсе не раскалывалась на пятнадцать частей, я гибко нырнула обратно на кровать, завернулась в простыни и в изящном кувырке врезалась лбом в деревянное изголовье. От резкой, почти невыносимой боли едва не лопнули глаза. Пространство содрогнулось от отборных ругательств, каких в нормальном состоянии я не решусь повторить даже мысленно.

— Валерия, ты в порядке? — когда поток брани иссяк, и наступила тишина, уточнил Оливер. — Ты вчера тоже здорово ударилась лбом. Эй, ты там жива?

Проклятье, господин преподаватель, ты встречал мертвеца, так залихватски вопящего матом?

— Вас стучаться учили? — промычала, не шелохнувшись.

— Клянусь, я ничего не увидел.

— Правда? — приподнявшись на локтях, я осторожно покосилась в его сторону. Высокая фигура заполнила дверной проем. Выглядел сосед выглядел так себе, на небритом лице явно читалась бессонная ночь.

— Почти не увидел, — признался он.

— Вон!! — Я уткнулась гудящей головой в подушку.

Он кашлянул, надеюсь, пытался выкашлять извинения, и вышел. Выпутавшись из простыней, я стремглав оделась, пометалась в поисках обуви, но, похоже, домашние туфли потерялись где-то между первым и вторым этажом. Пришлось выбираться босиком, на цыпочках.

В комнате пахло крупяной кашей и специями. Оливер стоял у очага, спиной ко мне, и что-то помешивал в дымящей кастрюле. Не зная, как реагировать на неожиданную хозяйственность соседа, я замерла в дверях, и латунная ручка чувствительно тюкнула в поясницу, заставив подвинуться.

— Оделась? — Он оглянулся через плечо.

— Угу. Я пойду.

— Садись есть, — проигнорировав мой светлый порыв смыться, Оливер вернулся к помешиванию. — Я приготовил кашу по волшебному рецепту деда Вудса.

— Говоря «деда Вудса», вы ведь не себя имеете в виду? — промычала я, неловко теребя край кофты.

— Нет, — послышался смешок. — Мой дед готовил из рук вон плохо, но знал толк в лечении похмелья. Если хочешь умыться, то чистые полотенца лежат на полке в белом шкафу.

В молчании я прошмыгнула в купальню.

— Шпингалет сломался еще в прошлый раз, — прикрикнул он, заставляя меня в красках вспомнить ситуацию, когда эта проклятая защелка слетела.

Поплотнее прикрыв дверь, я первым делом бросилась к зеркалу и шокировано вытаращилась, не узнавая собственного отражения. Ладно волосы свалялись вороньим гнездом, а глаза опухли, как у пьяницы с многолетним стажем, но поперек лба шла алая ровная полоса с запекшейся кровью. Она-то откуда взялась? Прикоснувшись к ранке, я зашипела от боли и немедленно вспомнила столкновение с острым ребром двери. Нет, точно! Лучше бы мне умереть в пьяном коматозе, чем на утро вспоминать позорные подробности дебоша!

Не найдя новой зубной щетки, я сунула в баночку с мятным порошком палец и уже хотела было втереть в зубы, изобразив чистку, как остановилась.

После вчерашнего, даже если ничего и не было, нас с Оливером Вудсом можно было считать почти родственниками. Совершенно точно он знал обо мне больше, чем родной отец. И в каком только неприглядном виде не заставал!

— Какого демона? — уточнила у своего помятого отражения.

Выхватив из деревянного стаканчика хозяйскую щетку с черными щетинками, я щедро обмакнула ее в мятный порошок и с большим удовольствием почистила зубы. Потом осторожно поплескала в лицо водой, расчесала волосы щеткой Оливера и, приняв относительно благообразный вид, вышла.

Сосед как раз что-то сыпал в тарелку с кашей. Надеюсь, не крысиный яд.

— Садись завтракать, — кивнул он на стол, стоявший напротив окна.

— Что за навязчивая идея меня накормить? — пробормотала я и, направившись к двери, буркнула: — Приятного аппетита, господин учитель.

— Поешь со мной, Валерия.

Нелепые слова, когда-то сказанные мною для Кайдена в другой жизни, точно выстроили прозрачную стену и заставили остановиться. Я резко развернулась, некоторое время в неловком молчании, пытливо разглядывала его реальный двойник. Оливер стоял посреди мансарды, бледный свет раннего утра озарял осунувшееся лицо, под глазами лежали темные круги, на щеках темнела щетина. Мое сердце загрохотало, как безумное. Хотелось верить, что от перебора вчерашнего виски.

— Почему я оказалась у тебя в кровати, а не у себя?

— Ты опять мне говоришь «ты».

— Я почистила зубы твоей щеткой и расчесала твоей расческой волосы.

— Надеюсь, ты хотя бы полотенце взяла чистое? — Откровение его позабавило, он едва сдерживал улыбку, но мне-то, вообще, весело не было. Ни разочка.

— А еще мы видели друг друга без одежды, так что панибратство не самая наша большая проблема.

— Справедливо. — Оливер спрятал руки в карманы.

— Так что случилось?

— Входная дверь захлопнулась и пробудила охранную руну. Ты пришла сюда по собственному желанию.

— На своих ногах?

— Точнее на моих руках.

— То есть ты тащил меня на второй этаж. С этим ясно, но где ты спал? На полу? Здесь нет нормального дивана. — Я обвела рукой комнату. — И кровать только одна.

В углу стояла старенькая козетка с вытертой обивкой. Конечно, голова нещадно ныла, и точных расчетов сделать не получалось, но каким бы образом мысленно я не сворачивала высокого широкоплечего соседа бубликами, в лежачем виде на подушки он не помещался.

— Выходит, что мы спали вместе? — с нажимом вопросила я.

— Ты ведь не расскажешь об этом в ректорате? — В серых глазах искрился смех. — Не хочу получить увольнительную.

— Я проснулась голая.

— Что могу сказать? Ты очень задорно раскидывала вещи по комнате.

— Мы что-то делали?

— Мы спали. Ты, кстати, храпела. — Он уже открыто надо мной потешался.

— Хорошо, господин преподаватель традиций Абриса, позволь спросить по-другому… Вчера, в тот момент когда я захрапела… кхм… я все еще была девственницей?

В лице Оливера появилась очень странное выражение, даже не знаю, что именно, удивление или мужское любопытство. Он кашлянул, почесал бровь и, безуспешно пряча ироничную улыбку, произнес:

— Думаю, тебе лучше знать, потому что лично я спал здесь. — Он, конечно же, кивнул на проклятую козетку и добавил, открыто намекая, какие лишения по моей милости пережил: — Всю ночь сидя.

Наши взгляды встретились. К счастью, ему хватило такта не засмеяться в голос, но даже от его ухмылки хотелось удавиться. Светлые духи, почему вы не проявили милосердие и не заставили меня проглотить язык прежде, чем я принялась размахивать девственностью, как кипенно-белым знаменем?

— Что-то есть ужасно захотелось! — соврала я и кинулась к столу. — Давайте, уважаемый соседушка, скорее испробуем волшебную кашу от похмелья, а то я умру прежде, чем чего-нибудь съем.

Стараясь не смотреть на насмешника, уселась на скрипнувший стул.

— Можно мне компанию не составлять, — легкомысленно махнула я ложкой. — Вы, наверное, на первую лекцию рискуете опоздать?

— У меня сегодня занятия в обед, — объявил он, усаживаясь рядом.

— Проклятье, — пробормотала я едва слышно.

Горячая густая каша исходила ароматным дымком. Белую глянцевую поверхность украшали полоски разноцветного молотого перца, красные, черные и желтоватые. Хотелось верить, что Оливер готовил лучше своего деда.

Едва я зачерпнула клейкую массу ложкой, как Вудс вымолвил:

— Насчет вчерашнего…

— Тот детский чмок даже поцелуем нельзя назвать! — перебивая его, рявкнула я. Мужчина выглядел ошеломленным, но вдруг удивление уступило место широкой ленивой улыбке, медленно расцветшей на лице.

— Значит, кое-что тебе все-таки вспомнить удалось? — Он откинулся на спинку стула, сложил руки на груди, приобретя до раздражения вальяжную позу. — Вообще, я не настолько жесток, чтобы добивать человека, умирающего от похмелья, но раз уж ты сама затронула эту тему…

И тут, не давая ему проложить измывательство, на улице заорали дурным голосом:

— Лерой, ты дома? Тихоня Лерой!!

На вопросительный взгляд соседа, я покачала головой, мол, в пьянке, может, и замечена, но собутыльников ранним утречком точно не ждала. С высоты второго этажа было видно, что у крыльца крутился парень. Стараясь разобраться, не ошибся ли адресом и не пытался ли в ранний час разбудить какое-нибудь добропорядочное семейство, он задрал голову и оглядел обшитый рейками фасад старого дома.

Сердце тревожно заныло, голове затрещало еще сильнее. Пусть его лицо было разбито, губы, скула, заплыл глаз, но я мгновенно узнала одного из скользящих, сидевших в прошлый раз в университетской едальне. Явно доведенный до отчаянья парень крикнул:

— Здесь живет Валерия Уварова?

В соседском саду истошно залаяла собака.

— Ты его знаешь? — оказалось, что Оливер стоял у меня за спиной и смотрел в окно.

— Что-то случилось с моей подругой, — чувствуя, как из-под ног уходит пол, я бросилась к двери.

Утро оказалось холодным и влажным. Не замечая, что выскочила из дома Оливера босая, я быстро спустилась по лестнице. Парень забрался на выступ в стене и, прикладывая ладони домиком, пытался через кухонное окно разглядеть обитаем ли первый этаж.

— Что случилось с Кристиной? — громко спросила я, останавливаясь на углу дома.

Ранний гость оглянулся. Его одежда была такой грязной, точно ночь он провел на свалке.

— Ты тихоня Лерой?

Скользящий спрыгнул на землю и отряхнул руки.

— Что с Крис? — начала я психовать, понимая, что просто не в состоянии переживать еще и долгие объяснения.

— Ночью была новая облава. Святошу поймали. Она просила, чтобы я нашел тебя. Сказала, ты сможешь ее вытащить.

— Она в городском участке? — меня разрывало между желанием впасть в истерику и злостью на Крис.

— Нет, в участке за городской стеной.

— Она скользила сегодня? — резко спросила я, мгновенно пытаясь прикинуть, насколько у Крис плохи дела.

— Ее поймали, когда она с остальными пыталась сбежать из молельной.

— Ты сказал молельня? — ужаснулась я, чувствуя, что голова готова лопнуть, как переспелый арбуз. — Да, она с ума сошла!

Как дочь молельщика позволила себе осквернить святилище вместе с остальными вандалами? На мой взгляд, это было сродни тому, как плюнуть в лицо собственному отцу точно под Древом Судьбы.

— Что случилось? — раздался за спиной спокойный голос Оливера.

— Господин Вудс? — удивился парень, узнавая преподавателя, и для чего-то спросил очевидную вещь, ткнув пальцем в сторону мансарды: — Вы здесь живете?

— На первом этаже, — не моргнув глазом, соврал сосед и поставил мне под ноги мужские домашние туфли. — Обуй, а то простудишься.

Ноги утонули в его обуви.

— Я должна ехать за Крис, — заявила я и, нещадно загребая туфлями, направилась к веранде, даже не понимая, насколько противоречу сказанной Оливером лжи.

— Мне поехать с тобой? — предложил он.

— Не хочу вас обидеть, господин преподаватель, но моей подруге сейчас нужен хороший судебный заступник, а не учитель по традициям Абриса, — отозвалась я.

Парень следил за нами с открытым ртом.

— Господин Вудс, а разве вы не сказали, что живете на первом этаже? — уточнил он, указав в меня пальцем.

— Ты ослышался, — холодно отозвался Оливер, и от его тон заставил адепта не только отказаться от любых расспросов, но даже вытянуться в струнку.

Несмотря на ранний час, Тина застать в особняке Озеровых мне не удалось. Лакей, открывший дверь, объявил, что «молодой господин уже уехали», пришлось прыгать в кэб и нестись в центр города в контору Озеровых. И он заставил меня промаяться в помпезной приемной два часа. Сидя на краешке велюрового дивана, я не сводила глаз с высоких напольных часов с золотым ободом на циферблате, нервно стучала ногой по дубовому наборному паркету и постоянно ловила сочувственные взгляды секретаря. В отличие от меня, он не понимал, почему лучшая подружка Озерова младшего попалась в немилость.

Наконец, когда я действительно собиралась вломиться в кабинет, тяжелые двустворчатые двери отворились. Валентин вышел, надевая на ходу пиджак. За ним следом выкатились испуганные, бледные, как призраки советники. Видать, тоже попали под горячую руку. По утрам дурным настроением он мог помериться с мифической горгульей, и не факт, что последняя оказалась бы более злобной.

Немедленно вскочив с дивана, я изобразила жалобную мину и принялась терпеть лямки матерчатой сумки, чтоб он уж сходу оценил степень отчаянья. Однако спектакль не прошел. Тин смерил меня ледяным взглядом и стремительной походкой направился вон из приемной. Пришлось припустить следом, точно собачонка. Что-то, а заставлять людей чувствовать себя ничтожествами у него отлично получалось.

— Что за синяк на лбу? На тебя больно смотреть, — бросил он, когда я все-таки поравнялась с ним. — Ты выглядишь так, как будто у тебя тяжелое похмелье.

— Угадал.

— Мой ответ: нет, — продолжил он тем же резким тоном, который заставлял скачущих следом советников икать от страха.

— Я еще ничего не сказала!

— Слышал, что сегодня ночью была облава. Арестовали пару десятков игроков. Видимо, дочку молельщика тоже схватили? Это единственная причина, которая могла заставить тебя придти ни свет, ни заря в контору. Так вот, мой ответ: нет! Никакого судебного заступника я не дам. Думаю, что пару лет в исправительном доме вернут ей чувство реальности! — отрезал Тин.

— Валентин, ты же понимаешь, что ее семья не может себе позволить хорошего судебного заступника.

Он резко остановился, испуганно смялись советники, боясь налететь на молодого хозяина. Вперив в меня гневный взгляд, Тин зло прошипел:

— Дочь молельщика…

— У нее есть имя.

— Наплевать! — Он резко втянул воздух через раздутые ноздри, на виске пульсировала жилка. — Она втянула тебя в это дерьмо с Абрисом! Смотри, чем все для тебя закончилось! Что за глупая жажда приключений? Сколько чокнутых должно погибнуть, чтобы вы уже прозрели?

— Если ты не заметил, меня не окружает толпа друзей, я, знаешь ли, не очень уживчивая. И сегодня моя единственная подруга попросила о помощи.

Он молчал, буравил меня тяжелым взглядом. Пауза затягивалась.

— Ты мне должна артефакт, Лерой! Будь это заводная кукла или очередная бездонная сумка, наплевать. Ты сделаешь его для моей мануфактуры, — наконец, процедил он. — Поняла меня?

— Дорожный сундук, — поправила я, припоминая, как бесился Озеров старший, когда проект дорожного сундука, разработанный для курсовой в прошлом году, уплыл в руки королевской мануфактуры, где производили простые бытовые артефакты.

— Чего?

— Это был дорожный сундук, но не важно. — Я сжала губы, чтобы не расплыться в довольной улыбке. Это была полная и абсолютная победа!

— И чтобы думать забыла о боевой руне! — Валентин не был бы сыном самого богатого дельца Кромвеля, если бы не начал торговаться. — Я не позволю тебе профукать талант из-за глупой паранойи. Если страшно жить одной, переезжай к моим родителям.

— Ладно.

— Переедешь? — изумился он, не веря собственным ушам.

— Подумаю, нужна ли мне руна.

— Сегодня мы идем на тренировку.

— Вот это уже шантаж! — от мысли, чтобы в похмелье летать по спортивному залу, как подбитая ворона, виски заломило пуще прежнего.

— Тогда с тебя ужин в выходные.

— Могу даже сама приготовить. Я покладистая сегодня, правда?

— Сегодня не смей появляться в участке! Езжай на учебу и не высовывай носа из лаборатории, судебный заступник все сделает сам. Тебе ясно? — бросил Тин и, кивнув советникам, направился дальше по коридору, застеленному зеленой ковровой дорожкой.

— Спасибо! — крикнула я ему в спину, но, не оборачиваясь, он только раздраженно помахал рукой.

Знакомый экипаж, принадлежавший семье Озеровых, дожидался меня у пешеходной мостовой, как раз напротив главного входа. Когда кучер открыл дверь, и я забралась в салон, то обнаружила знакомого судебного заступника, уже просматривавшего какие-то бумаги. Конечно, Валентин знал меня, как облупленную, и даже не сомневался, что первым делом я брошусь в участок.

— Добрый день, госпожа Уварова, — улыбнулся поверенный одними губами, на секунду оторвавшись от работы. — Хорошо выглядите.

— Вы мне явно льстите, — хмыкнула я, удобно устраиваясь на мягком сиденье.

— Валентин решил, что ему будет спокойнее, если вы доедете до участка со мной, а не на общественном транспорте. Вероятно, он не жалует городские омнибусы.

— Откровенно говоря, он, вообще, мало что жалует, — согласилась я светским тоном. — Особенно утром.

— Не против? — Судебный заступник показал бумаги.

— Не буду отвлекать. — Я тут же вытащила из сумки учебник по артефакторике и, наверное, разобрала бы тему пропущенной утренней лекции, если бы не вырубилась быстрее, чем успела прочитать первый абзац.

Когда мы остановились, то я не сразу сообразила, что нахожусь в салоне кареты. Судебный заступник складывал бумаги в портфель.

— Останетесь в карете? — любезно уточнил он, сделав вид, будто не обратил внимания, что попутчица всю дорогу прохрапела с открытым ртом, некрасиво запрокинув голову.

— Нет, — стараясь не смотреть в его сторону, отозвалась я и спрятала учебник обратно в торбу.

— Так я и думал.

Поверенный оказался претенциознее самого Озерова старшего, прежде чем выйти дождался, когда кучер раскроет над ним зонт, да и мне предложил схватить его под руку. Жаль, что нам пришлось шлепать по растолканной конскими копытами и колесами повозок грязной жиже, так бы наше появление выглядело внушительно.

В приемной толпился возбужденный народ. Судя по всему, большинство из штурмующих участок людей являлись родителями игроков. Разговоры велись тихие, лица были растерянные. Видимо, всех, кто пытался скандалить со стражами порядка, успели приструнить.

— Это не займет много времени, — уверил меня судебный заступник и направился к дежурному стражу.

Я огляделась, пытаясь среди незнакомых людей найти кого-то из четы Серебровых, но родителей Крис не было. Зная суровый характер ее отца, не оставалось сомнений, что он решил преподать старшей дочери урок и в воспитательных целях не забирать на поруки.

Они, поникшая Крис и лощеный поверенный Озеровых, появились через полчаса, я не успела ни разнервничаться, ни прикорнуть в уголочке. Подруга выглядела бледной, как смерть, даже веснушки посерели. В углу рта алел кровоподтек, губа опухла.

— Тебя били? — выпалила я первое, что пришло в голову, и за спиной мгновенно заволновались перепуганные родители.

— Нет. Я упала. — Она низко опустила растрепанную голову, спрятала лицо в ладонях и горько заплакала. На внешней стороне запястья стоял знак, говоривший о том, что Крис — нарушительница порядка. Сама таким же половину лета пугала степенных соседей.

За все время знакомства я впервые видела жизнерадостную подружку рыдающей и даже растерялась. Не зная, что сказать и как правильно успокоить, обняла ее за плечи и неловко похлопала по голове, хотя, наверное, стоило пригладить взлохмаченную макушку.

— Да, брось. Все уже закончилось, Крис…

— Отец закроет меня в монастыре, — прорыдала она.

— Думаю, что модистку с разрешительной грамотой он хочет в семью больше, чем монахиню, — уверила я.

— Да? — С покрасневшими от слез глазами она подняла голову и, заглядывая мне в лицо, шмыгнула носом.

— Так подсказывает здравый смысл.

— Лерой, ты совершенно не умеешь успокаивать, даже обняла меня не сразу. И по голове не погладила, а настучала.

— Ты заслужила и не спорь.

— Дамы? — позвал нас судебный заступник и, покосившись на настенные часы, деликатно намекнул, что нам следовало выметаться в экипаж, если мы не хотим добираться до города на омнибусе.

Домой я вернулась в глубоких сумерках. Под вымокшими от мелкой мороси деревьями уже сгущалась темнота. На втором этаже горел свет, и вдруг в груди странно заныло, а мысль, чтобы закрыться дома и провести вечер в одиночестве, показалась такой унылой, хоть вой. Не заходя к себе, я тут же поднялась на второй этаж и постучалась. Раздались шаги, Оливер открыл дверь. Некоторое время в молчании мы разглядывали другу друга. Я стояла, прислонившись к влажным от дождя перилам, он, привалившись плечом к косяку.

— Перцовая каша деда Вудса еще осталась? — вымолвила я. — Есть хочу.

Оливер пошире открыл дверь и подвинулся, позволяя мне войти.

— Что с подругой?

При воспоминании о скандале, случившемся в доме Серебровых, меня до сих пор пробирала дрожь.

— Должны назначить дату суда. Думаю, обойдется принудительными работами, но отец хочет отправить ее в монастырь. — Я подняла взгляд на Оливера, в его лице читалось одобрение. — Только попробуй сказать, что согласен.

Тот развел руками:

— Вам, ребятки, пора вернуться в реальный мир.

Они точно по выходным не встречались с Валентином Озеровым, чтобы сыграть партейку другую в карты и обсудить поганость Абриса?

— Между прочим, Абрис, господин преподаватель, твоя историческая родина.

— Поэтому я знаю, что туда не стоит соваться без разрешения, — парировал он.

Презрительно фыркнув, я ретировалась в купальню, чтобы помыть руки, а когда вернулась, то стол оказался накрыт к ужину, а комната пустовала. В мансарде было тепло, свет горел желтоватый, и он добавлял особенного уюта. В тарелках уже дымилась каша, на очаге гудел закипающий ковш с водой для чая. Оливер как будто исчез.

Пытаясь его отыскать, я тихонечко подошла к приоткрытой двери в спальню, хотела позвать соседа по имени, но слова замерли на устах. Он стоял спиной ко мне и был раздет до пояса. От каждого движения под кожей перекатывались мускулы. На правой лопатке темнела вытатуированная незнакомая руна. Линии переплетались в сложном рисунке, настолько необычном и искусном, что хотелось рассмотреть каждую мелкую деталь. Возможно, даже прикоснуться. Надо было бы уйти, но ноги точно вросли в пол.

Неожиданно мужчина оглянулся через плечо и в тишине спокойно произнес:

— Это обычная татуировка, никакой магии.

— Извини, — отшатываясь, пролепетала я. Он услышал мое возбужденное сопение, ведь не мог же различить неприличный грохот сердца?

— Сними воду с огня, а то выкипит, — тем же ровным тоном велел он.

— Угу…

Быстро сняв ковш с очага, я отложила прихватку и скоренько направилась на выход.

— Ты куда? — донеслось мне в спину.

— А?

Одетый в джемпер Оливер с удивлением наблюдал за моим отступлением.

— Кое-что хотела в сумке взять, — моментально соврала я, ткнув пальцем на брошенную прямо на пол торбу.

— Садись есть, а то окончательно остынет. — Он кивнул на стол, сделав вид, что никакого конфуза не случилось. Может, посчитал, что каждая уважающая себя девственница раз в жизни имеет право не только ворваться к голому красивому мужику в купальню, но и подглядеть за ним в замочную скважину?

Усевшись за стол, некоторое время я таращилась на полоски молотого перца на поверхность каши, а потом решительно перемешала варево, приобретшее сероватый оттенок. Едва я сунула в рот ложку, даже толком не почувствовав вкуса, как на скатерть лег знакомый сборник темных рун. Еда пошла не в то горло.

— Очень остро, — залпом выпив почти стакан воды, промычала я.

— При похмелье отлично помогает острая горячая еда, — спокойно размешивая кашу в тарелке, отозвался Оливер, а потом, как будто между делом, спросил: — Почему ты ее не выжгла?

Враз стало ясно, что он говорил про метку Кайдена на стене дома.

— Просто.

— Просто обладатель Истинного Света оставляет метку паладина у себя в жилище? Ты понимаешь, что открыто приглашаешь его в Тевет. К себе в дом…

— Да!

— Ты наивная или просто дура?

— Я наивная дура! Еще вопросы есть? — огрызнулась я и со звоном отшвырнула ложку. — Что за мерзотная привычка говорить на серьезные темы во время еды? Весь аппетит отбил.

— Ты ведешь себя, как ребенок.

— Извините, господин преподаватель, что не оправдываю ваших завышенных ожиданий! — фыркнула я, сложив руки на груди. — Раз тебя беспокоит метка, то уничтожил бы ее сам. Чего ты ее оставил?

— Потому что не по силам. Во мне нет магического света.

— Какая глупая отго… Чего?!

Оливер одарил меня ироничным взглядом и, усмехнувшись, сунул в рот ложку с кашей. На секунду его перекосило. Запив несъедобное кушанье водой, он, наконец, пояснил:

— Я говорил, что сила темной магии всегда стремится к нулю, а в смешанных браках она исчезает полностью уже к четвертому поколению. Скорее всего, мои внуки будут светлыми неофитами.

— Тогда, как ты пробуждаешь руны?.. Ах, конечно! В твоем стило стоит кристалл? — через мгновение ответила я на собственный вопрос.

Оливер согласно кивнул.

И как только раньше не догадалась? Кристаллы-ловушки, вбирающие магические свет из пространства, появились уже давно, но из-за дороговизны использовались только для штучных артефактов. Адепты университета не могли себе позволить роскошь заплатить бешеные деньги за крошечный камень.

— Красивая магия, — заметила я. — Дашь посмотреть?

— Нет.

— Жалко?

— Не хочу, чтобы ты его из любопытства разобрала на части. Оно мне дорого.

— Семейная реликвия?

— Нет, дорого заплатил артефактору.

— Никогда бы не подумала, что ты такой мелочный. — Я поднялась из-за стола. — Приготовлю омлет, а то каша по рецепту деда Вудса что-то совсем несъедобная. Кулинар из тебя, господин преподаватель, сказать честно, посредственный.

— Ты мне польстила. — Он с благодарностью отодвинул от себя тарелку и поднялся. — Помочь?

Подстегиваемые голодом мы работали слажено и быстро.

Пока я нарезала зелень, Оливер взбивал яйца в глиняной плошке. Плюхнув на очаг тяжелую сковороду, я привычно щелкнула пальцами, чтобы зажечь огонь, и перед глазами блеснула вспышка.

Вместо крошечных голубоватых язычков, пробегавших по диаметру конфорки, к потолку вырвался ослепительный столп пламени, подкинувший к потолку чугунную посудину. Казалось, что время замедлило ход, позволяя во всех красках разглядеть огонь. Широко раскрытыми глазами я смотрела на сплетенные струи, настолько жаркие, что воздух плавился и дрожал, секунда тянулась и тянулась.

Внезапно Оливер сбил меня с ног, и мы повалилась на пол. Он ловко принял удар от падения, и я оказалась закрытой от взрыва. Тяжело дыша, уткнулась ему в грудь, вжалась в его тело. В нескольких дюймах от нас с грохотом приземлилась сковородка, пространство замерло. Мы лежали, не шевелясь. Вокруг разливалась испуганная, настороженная тишина, и ощущался горький запах гари.

Оливер приподнялся на локтях и заглянул мне в лицо:

— Ты в порядке? Не поранилась?

От шока мне не удалось выдавить ни слова, только кивнуть. Откатившись, он гибко поднялся и протянул руку мне. Я помедлила, прежде чем вложить пальцы в раскрытую ладонь. То как Оливер принимал решения, не медля, не раздумывая, буквально на инстинктивном уровне, как в совершенстве владел телом, снова навело на мысль о боевой подготовке.

На потолке над очагом темнел неровный выжженный круг.

— Надо будет побелить, — резюмировал сосед, не выказывал ни жестом, ни голосом досады из-за нежданного ремонта.

— Угу, — вздохнула я.

Перед мысленным взором невольно появился другой потолок, в другом доме, нашем столичном особняке. Испуганные и ошеломленные, вместе с мамой мы задирали головы и разглядывали прожженную до перекрытия дыру. Кухня лежала в руинах, искореженный очаг покрылся копотью. На моем белом платье чернели разводы. Мы недоуменно переглядывались и еще не понимали, что это было начало конца.

— Испугалась? — переспросил Оливер, возвращая меня в реальность. — Ты побледнела.

— Мою мать сжег Истинный свет, — произнесла я. — Ее болезнь начиналась так же. Сначала исчезала созидательность светлой магии.

— Абсолютно уверен, что ты пытаешься себя накрутить. Очаг старый, руны давно не обновлялись, как раз хотел вызвать мастера. Странно, что он раньше не бабахнул, — голос мужчины звучал твердо, убежденно.

— Да. — Я вздохнула и сжала в кулак руку с пробудившейся темной руной. — Скорее всего.

Сегодня проводили обряд сжигания Аглаи Ковалевой, и казалось, будто одна часть университета оцепенела, а другая продолжала жить, как ни в чем не бывало. В холле раздавался хохот, улыбались влюбленные парочки, сплетничали, спрятавшись за стеллажами, библиотекари. Горе доставляет страдания только тогда, когда касается лично.

Когда я вошла в лабораторию, то оказалось, что мой стол возле окна был занят новеньким адептом, прежде не появлявшимся в нашей лаборатории. Как правило, учеников допускали до проектов только на втором курсе, но к этому времени обычно оставалась только пятая часть потока. Одни сами переводились на специальности попроще, вторые сбегали, других выгоняли за плохую успеваемость, так что свободных мест всегда было предостаточно, больше чем в читальном зале.

Перед новичком лежала горка мелких деталей, деревянная шкатулка и куча свитков со вскрытой печатью. Замечу, моей именной печатью. Видимо, преподаватель посоветовал для практики разобраться в шкатулке с секретом, придуманной мной еще в средних классах лицея. Безделицу я сделала из скуки, маме в подарок, и когда показывала руководителю, то не подозревала, что по проекту начнут дрессировать начинающих аретфакторов. Новенький как раз с угрюмым видом пытался разобраться в описании и явно не понимал, с чего начать.

Когда я встала возле стола, он сделал вид, что не заметил моего появления. Пришлось постучать двумя пальцами по столешнице, чтобы привлечь внимание. Парень скосил глаза.

— Чего тебе? Кабинет кройки и шитья дальше по коридору.

— Так ты оттуда выбрался? — Настроение было под стать погоде, такое же паршивое.

— Я адепт по обмену.

— Надеюсь, обмен был не с факультетом изящных искусств?

— С Королевской Академией, — козырнул он элитарным учебным заведением.

— Послушай, адепт по обмену, ты тут товарищ новый и пока не знаешь, что у нас не принято занимать обжитые места. Собирай свои вещички и отвали за соседний стол.

— А здесь подписано? — ухмыльнулся новенький и указал на свитки: — В этой хрени много мелких деталей и еще больше рун, а у меня со зрением не очень. Нужен свет, а стол у окна.

Только-только лаборатория гудела, как за спиной наступила звенящая от любопытства тишина.

— Не подписано, говоришь?

Понимая, что поступаю по-детски и рисуюсь, прямо пальцем я вывела на столешнице «Лерой». Метка, какая обычно стояла на всех придуманных мной артефактах, угрожающе вспыхнула голубоватым свечением, заставляя парня поморщиться. На деревянной поверхности остался выжженный росчерк.

— Лерой? — фыркнул нахал, начиная раскачиваться на стуле. — Карамелька, ты серьезно?

— Ты меня сейчас конфетой обозвал? — изогнула я брови.

— Все знают, что Лерой — парень.

— Да неужели?

Умник по обмену качался на моем почти колченогом стуле и всем видом напрашивался на неприятности. Не устояв перед соблазном, я ударила ботинком по давным-давно болтавшейся ножке, сама же за два года и расшатывала. Раздался хруст и, нелепо взмахнув руками, парень с грохотом кувыркнулся на спину. Воздух содрогнулся от отборных ругательств. Народ загоготал, как сумасшедший. Пока побежденный противник ковырялся на полу, я по-хозяйски плюхнула сумку на стол, невольно смахнув пару деталей.

— А я предупреждал! — радовался кто-то из артефакторов. — Предупреждал его, что Уварову перекашивает, когда этот стол занимают!

— Копец тебе! — рявкнул адепт, сгребшись с пола, но тут вмешался староста группы, видимо, уставший от клоунады. Он перехватил руку новичка и процедил:

— Остынь, придурок, и свали на другое место. Достал уже.

— Пусть она уходит!

— Подписи не видишь? — фыркнул староста, кивнул на только-только остывший росчерк.

Некоторое время парни таращились друг на друга, словно коты, готовые драться за территорию, хорошо без воинственного шипения. Вырвавшись, новичок зло цыкнул в мою сторону, со звоном ссыпал детали в шкатулку и, теряя по дороге свитки, переместился за соседний стол. И вроде отступил, но окончательно испоганил и без того отвратительное настроение.

Я прекрасно знала, что в гневе не стоило браться за магию — все равно или не получится вязь, или придется переделывать, однако из упрямства (зря, что ли, устроила переполох) вытащила из стола ящичек с деталями. За спиной перешептывались парни, и приходилось делать вид, будто на меня напала внезапная глухота.

— Все девушки раз в месяц на людей кидаются.

— Почему?

— Создайте тишину! — не оборачиваясь, рявкнула я.

— Видишь? Даже такие тихони, и те звереют.

— Может, называть ее «буйная Лерой»?..

Те люди, кто считал, будто склоки и сплетни случались только в женских коллективах, никогда не сидели в одном кабинете с тридцатью парнями, любившими помериться длиной магического стило.

Стараясь справиться с раздражением, я заставила части миниатюрной конструкции подняться над столом и попыталась их соединить в правильный узел.

— Она Голубая кровь? — зашипел кто-то из новеньких.

— А ты думал, они только в Королевскую Академию поступают? — отозвался другой.

— Так они, правда, светятся? Охренеть!

Детали со звоном осыпались на стол. Застонав, я растерла горящее лицо ладонями.

— Заткнитесь, дамы! — рявкнул староста. — Учиться мешаете!

Встретившись с ним взглядом, я благодарно кивнула.

Части снова поднялись в воздух. Они перемещались под разными углами, отскакивали друг от друга, точно однополярные магниты. Руны, нанесенные на поверхность, сплетались в вязь, никак не желавшую пробуждаться. Я была готова сдаться, но вдруг у меня на глазах части стали заворачиваться буравчиком, быстрее и быстрее. Усмирить их не выходило, детальки сминались и крошились. Из символов вырывалось кроваво-красное свечение, не имевшее ничего общего с Истинным светом.

— Проклятье! — прошипела я, начиная впадать в панику. Магия точно взбесилась. Любой пасс руками, не замедлял, а ускорял верчение и раскалял воздух.

Еще секунда, и детали разлетелись облаком черного пепла. Волна ударила мне в лицо, едва успела прикрыться. Пока я надрывно кашляла, народ зачаровано рассматривал кружение крупных хлопьев, похожих на черный снег…

Точно в полусне я добралась до кабинета университетского здравника. Первым делом, не успев умыться, отправила записку к Валентину, а потом долго терла лицо и руки щипучим хозяйственным щелоком. Часов в закутке, где стояли три узкие, застеленные простынями койки, не было, и время тянулось бесконечно. Казалось, мне пришлось прождать полдня, но когда Тин появился, даже занятие не успело подойти к концу.

Лучший друг ворвался в университетскую здравницу и, увидев меня, сгорбившуюся на кровати, остановился, точно прирос к полу. Выглядела я жалко, как бездомный котенок, случайно спасенный из пожара. Волосы и брови опалило, одежду посекло мелкими прожженными дырочками. Под ногтями чернели полумесяцы, отмыть грязь в ледяной воде не удалось.

— Лерой… — у Валентина сел голос, и он кашлянул прежде, чем спросить: — Ты ранена?

Чувствуя, как к горлу подступает комок слез, я отрицательно покачала головой.

— Ты в порядке? — тихо вымолви он.

И я снова покачала головой, а потом выдохнула:

— Нет.

— Ты написала в записке, что в лаборатории случился взрыв.

— Меня перестает слушаться магический свет. — Самой стало страшно, как безнадежно прозвучал высказанный вслух приговор.

Тин побледнел, во взгляде появилось замешательство, как во время погребальной церемонии, когда сжигали тело моей матери. Костер полыхал, я рыдала, а Валентин не понимал, нужно ли что-то говорить или нужно молчать. И теперь он точно бы мысленно представлял меня, сгорающую в том самом пламени. Уже хоронил.

Пауза длилась так долго, что, вероятно, другим стало бы неловко.

— Так было… — наконец, вымолвил он, но все равно осекся.

— Да, именно так было у мамы.

В четыре шага Тин преодолел разделявшее нас расстояние и, схватив меня в охапку, так крепко прижал к себе, что стало трудно дышать.

— Ты волнуешься раньше времени.

— Она меня убивает. Темная руна меня убивает! — мой голос истончился.

Сдерживать слезы всегда оказывается сложнее перед тем, кто понимает величину твоего страха.

— Не решай за здравника, — выдохнул он. — Все будет хорошо.

Мы оба знали, что в его словах имелась только крошечная капля правды.

— Разве можно так расплачиваться за одну совершенную глупость? Это нечестно, — прошептала я, хотя прекрасно понимала, что дело не в коротком скольжении в Абрис. Жизнь наказывала меня за встречу с темным паладином, за непонятные чувства к нему, за ломившее от тоски сердце. Таких, как Кайден, с детства учли убивать таких, как я. Видимо, для этого не всегда был нужен меч.

Не знаю, сколько мы простояли, тесно прижавшись, но вдруг дверь тихо отворилась. На пороге появился Оливер. Взгляд остановился на нас с Тином, застывших в объятиях. В лице мелькнуло странное выражение, и он вышел, не произнеся ни слова.

Несмотря на дорогую мебель, шелковую ткань на стенах и дубовый паркет, кабинет здравника все равно пах лечебницей. В воздухе веяло валерьяновой настойкой. Может, каждый раз, когда очередной пациент узнавал, что с его магическим даром творилась какая-нибудь дрянь ему требовались успокоительные капли?

Сидя перед массивным столом, я пыталась справиться с напряжением и стискивала колени, чтобы не трясти ногой и не выстукивать каблуком по полу. Кажется, даже на собеседовании в университет перед комиссией из десяти уважаемых профессоров было не так страшно, как в ожидании лекарского заключения. Валерьянка мне бы точно не помешала, даже подумывала спросить, как здравник, дородный господин в очках с золотой оправой, оторвался от чтения записей и обратил меня внимательный взгляд.

— Что ж, у меня есть две новости.

— Начните с хорошей? — попыталась пошутить я, едва шевеля языком.

— Я не нашел ни одного признака болезни.

— Правда? — на лицо полезла радостная улыбка, даже дышать стало легче. Это было ужасно глупо, но больше всего радовала мысль, что теперь не придется рассказывать отцу о страшном приговоре.

— Но совершенно точно темная руна изменила Истинный свет, — закончил он, давая понять, что радоваться особенно-то нечему.

— А?

— Когда магам ставят боевую руну, то дар перерождается. Процесс болезненный и физически, и душевно. Бывает, что у людей меняется даже характер. Из света исчезает созидательность, приходится прилагать усилия, чтобы подчинить агрессивную магию.

— Погодите, вы пытаетесь сказать, что теперь я смогу создавать только оружие? — уточнила я, вдруг осознав, что никогда всерьез не задумывалась над тем, чтобы отказаться от мирной артефакторики.

— Я говорю о том, что темная руна изменила твой дар, он сильнее. Созидательность и агрессивность магии увеличились в равной степени.

— Поэтому у меня получилось пробудить темную руну?

Конечно, о том, что руна не только пробудилась, но и переместила меня в параллельный мир, я не рассказывала, но даже упоминания, что нарисованный в абрисском сборнике символ ожил, в прошлый раз привело в профессора в большое возбуждение.

— Пока ты привыкнешь, могут возникать неприятности, но конце концов, боевые маги тоже сживаются с перерожденным даром. Проблема заключается в том, что свет может и дальше набирать силу.

Готова поспорить, у меня вытянулось лицо.

— Хотите сказать, есть вероятность, что я сама превращусь в боевой артефакт?

— К сожаленью, я не специалист в воздействии темных рун, но мой коллега из столицы как раз изучает взаимодействие светлой и темной магии, тебе стоит показаться ему.

— Ясно.

Яснее всего стало то, что мне придется рассказать отцу о темной руне, ведь оправдать свое появление в столице и счет из кабинета здравника нелепым «взбрело в голову» вряд ли удастся. Иногда в проницательности папа не уступал дознавателю, хотя со стороны казалась рассеянным.

— Я сегодня же отправлю письмо в столицу и опишу твою проблему, — предложил, между тем, здравник. — Моего коллегу зовут Оливер Вудс.

Сердце споткнулось.

— Простите, господин здравник, как вы сказали? — оторопело вымолвила я. — Оливер Вудс?

— Да, он абрисец в пятом поколении, потомок первых переселенцев. Темные руны, в некотором роде, его стихия.

Казалось, что подо мной плыли и пол, и стул, и все здание.

— Но разве он сейчас не в Кромвеле? — Я настаивала, как упрямый ребенок, хотя уже знала уродливую правду.

— Это невозможно, Валерия, — мягко улыбнулся здравник. — Господин Вудс много лет прикован к инвалидному креслу и никогда не выезжает за городскую стену.

Он потянулся к одной из деревянных рамочек, стоявших на столе, и повернул в мою сторону. На подкрашенной водными красками гравюре были изображены несколько мужчин в мундирах Королевской Здравницы, а в центре на деревянном инвалидном кресле сидел худой лысый человечек с ногами, накрытыми клетчатым пледом.

Мир замер.

В ушах зашумела кровь. Перед мысленным взором появилось красивое породистое лицо, ледяные глаза, крепко сжатые губы. В нашей мансарде жил Кайден. Конечно, он. Теория абрисских близнецов — полная чушь, а люди, в нее верящие, наивные идиоты.

Почему я позволила себя обмануть?

Снова.

Тело охватывало оцепенение. В груди ныло, ломило руки и пальцы. В первый раз, когда мы расстались, меня мучила только обида, а теперь стало нестерпимо больно, как будто в сердце засела заноза, ведь Кайден появился в тот момент, когда я уже была влюблена в воспоминания о нем.

Профессор давал наставления, но смысл не доходил до моего сознания. Не вспомнила я и о том, что в приемной ждал Тин, и сильно удивилась, когда он вскочил с кресла, рассыпав по полу лежавшие на коленях бумаги. Не заметила и дороги домой. Машинально отвечала на вопросы, согласно кивала на план ехать вместе к столичному профессору, тому самому, чьим именем назвался мужчина, разрушивший мой светлый мир.

— Прощай, Кайден.

— Прощай, Лера.

— Давай, больше никогда не встречаться…

Еще одна ложь.

В дверь постучались. С удивлением я обнаружила, что по-прежнему, как и на приеме в здравнице, одета в длинное закрытое платье с белым воротничком, делавшее меня похожей на гувернантку, и мелко шинкую кочан салата, а на очаге кипит почти готовый суп.

Снова раздался сдержанный стук. Отложив нож и обтерев руки о полотенце, я открыла, понимая, кого увижу. На веранде стоял Кайден Оливер Вудс, притворявшийся университетским преподавателем и хорошим человеком. Он был одет в костюм и дорогое пальто, в руке держал портфель, с которым появлялся на лекциях.

Некоторое время мы смотрели глаза в глаза. Казалось, он догадался, что я уже обо всем узнала.

— Ты голоден? Я варю суп.

Он кивнул.

Пока я, едва не раня пальцы, кромсала салатные листы острым ножом, гость разделся. Сняв пиджак, закатал рукава рубашки и принялся мыть руки в кухонной раковине. Он вел себя, как дома, и не задавал вопросов.

— Здравник сказал, что я здорова. Зря навела панику.

Он промолчал, но даже на расстоянии я различила облегченный вздох.

— Ты оказался прав, — продолжила я. — Дело было в старом очаге, а в артефакте нашлась ошибка. Неправильно вывела вязь рун, и случился взрыв. В последнее время мне совершенно не удается сосредоточиться на учебе.

— По-моему, ты слишком сосредоточена на учебе, — его голос звучал мягко.

— Думаешь? В таком случае, можно мне не сдавать эссе?

— Нет.

— Так и знала. В тирании адептов ты дашь фору моему отцу.

— В чем провинилась капуста? — услышала я над самым ухом и от неожиданности даже вздрогнула.

Он подошел абсолютно бесшумно, как обычно без раздумий вторгнувшись в личное пространство, а теперь заглядывал мне через плечо.

— Это салат.

— За что ты его наказала?

Я кашлянула, пытаясь избавиться от вставшего поперек горла комка.

— Слушай, господин преподаватель, не обижайся, но ты стоишь слишком близко, — пробормотала я, поведя плечами.

Но Кайден придвинулся еще теснее, не оставляя между нами даже крошечного пространства. Неожиданная близость мужского тела заставила затаить дыхание. Его руки уперлись в столешницу, заключив меня в ловушку. Выпустив нож, я замерла.

— Я думал, свихнусь, — щекоча дыханием, прошептал он на абрисском языке, и по спине побежали мурашки. — Слава богу, что все хорошо.

В параллельном мире верили в единого бога, всевидящего и могущественного, ему молились и приносили жертвы. На мой взгляд, теветские Светлые духи были куда как человечнее, считалось, что они все когда-то являлись людьми.

— Ты ведь помнишь, что я понимаю абрисский? — тихо произнесла я, ниже склоняя голову. — Почему мне так сильно хочется промолчать? Такая жалкая.

— Говори.

— Сегодня на столе у здравника стоял портрет настоящего Оливера Вудса. Он калека в инвалидном кресле.

Кайден отошел от меня. Его молчание казалось невыносимым.

Воздух сгущался от напряжения. В кастрюле кипел суп, растворялись в кашу клецки, и этот звук булькающего варева был совершенно неуместен. Рассматривая мелкую стружку салата на разделочной дочке, я до побелевших костяшек сжимала край столешницы. Чтобы голос звучал ровно, без истерики или укора, приходилось прикладывать усилия.

— Кайден Оливер Вудс. Двадцать восемь лет. Темный паладин. Без пяти минут глава клана. Патологический лгун.

Я обернулась.

— Ни в чем не ошиблась?

Он стоял всего в нескольких шагах, но как будто на другой стороне невидимой границы, в Абрисе. Руки спрятаны в карманы, лицо — непроницаемая маска, холодный взгляд из-под ресниц.

— Не надо оправдываться, просто скажи что-нибудь.

— Погаси очаг.

— Что? — у меня вырвался смешок.

— Суп выкипает.

— Не могу поверить… — меня захлестнула ярость, я шлепнула ладонью по огненной руне, заставляя очаг погаснуть. — Почему ты появился и снова начал врать?! Неужели я не достойна честности?

Сейчас передо мной стоял настоящий Кайден, отстраненный и почти незнакомый. Со стороны казалось, что брошенные в лицо обвинения, отскакивали от него, как от непробиваемой стены, не задевая ни одной душевной струны. Может, у таких людей, вообще, слово «душа» не имелось в словаре?

— Ответь, Кай! Я не смогу принять, но постараюсь понять. Ведь есть в этом абсурде хоть какая-то причина?

— Я люблю тебя.

— Ты сейчас издеваешься? — опешила я, вдруг неожиданно из грозного обвинителя превращаясь в смущенную девчонку.

— Сколько, по-твоему, нужно времени, чтобы влюбиться?

— Я… я не знаю.

— Достаточно мгновения. В тот вечер, в карете. Ты все время прятала лицо, а потом вдруг посмотрела на меня. Когда ты несла чушь про лучшего друга, я уже понимал, что люблю тебя. Глаза, руки, жесты, манеру говорить — абсолютно все, — в его голосе просквозили и отчаянье, и злость. — Увидеть и влюбиться в неиспорченное, юное создание из Тевета — нелепость! Совершенно бессмысленно и неуместно.

А он был жесток, этот настоящий Кайден.

— Я вроде как для тебя не хороша? Или что? — выпалила срывающимся голосом. — Скажи хотя бы раз правду!

— Правда в том, что ты совершенно не вписываешься в мою реальную жизнь.

Лучше бы он меня ударил, ведь слова ранили больнее оружия. В голову не шло ничего умного, пауза длилась и длилась.

— Думаю, Кайден, тебе лучше уйти. — Наши глаза встретились. — Я не хочу… Нет, не так. Я отказываюсь тебя видеть.

— Для человека, требующего честности, ты сама довольно уверено врешь, Лера, — ответил он в тишине.

Больше не произнеся ни слова, не бросив на меня даже мимолетного взгляда, обманщик собрал вещи и вышел, впустив в теплую кухню поток холодного воздуха и влажный запах осеннего сада. Дверь осторожно закрылась. Тихо щелкнул замок. Запретив себе плакать, я собрала дорожный саквояж и отправилась на вокзал, как раз к последнему омнибусу в столицу.

Кайден был прав, какая-то неправильная любовь у нас выходила, нелепая и бессмысленная (слово-то подобрал, какое обидное). Мы даже расстаться толком не могли, за три месяца знакомства прощались «навсегда» уже в третий раз.

Последний омнибус на столицу ломился от пассажиров, и мне пришлось купить билет на крышу, а значит, предстояло мерзнуть целую ночь. Забравшись на верхотуру, я сунула под лавку саквояж и немедленно закуталась в казенное колючее одеяло, пахнущее кошками и табаком. По гулкому, безлюдному вокзалу разнесся свисток контролера, возница дернул поводья, и тяжеловесный, нагруженный людьми и багажом экипаж тронулся с места. Звонко зацокали копыта крепких меринов.

Когда мы выезжали, то в городе уже зажглись уличные фонари, а за воротами карету обступила густая темнота, едва-едва рассеянная единственным огоньком, свисавшим с крыши. В чистом небе светился далекий город, тонкие яркие линии очерчивали башни и длинные шпили. Из Тевета параллельный мир выглядел удивительно красивым.

Я незаметно задремала, уткнувшись носом в одеяло, а проснулась оттого, что омнибус остановился. В тусклом фонарном свете к нам приближались несколько человек в плащах. Страж, сопровождавший рейс, спрыгнул с козел и направился навстречу к незнакомцам. Бурно заговорили пассажиры, встревоженные остановкой, заволновались кони. Неожиданно в воздухе вспыхнул яркий большой светоч, заливший дорогу и окрестный лес неживым белым светом. Выходило, что среди людей, затормозивших карету, находился боевой маг.

Неожиданно охранник, секунду назад мирно говоривший с незнакомцами, согнулся пополам, схватившись за живот. С крыши, открытой всем ветрам, было прекрасно видно, как он скрюченный повалился на дорогу, а на его одежде расцветало темное пятно. У меня оборвалась сердце, а сонную тишину разрезал женский визг, исходивший изнутри кареты, видимо, народ следил за происходящим из окон.

Они налетели на экипаж, как саранча. Вытаскивали людей, били мужчин. Разлетался распотрошенный багаж, к небу возносились вопли. В сумятице я едва не свернула шею, когда соскочила с лестницы на землю. Слетая, толкнула одного из нападающих, и шар, озарявший место бойни, погас. Абсолютно все ослепли от густой темноты, в том числе и я. Совершенно дезориентированная не сразу поняла, что уже оказалась захваченной и прижатой к ядрено пахнущему застарелым потом телу.

— А вот и ты, голубушка! — прохрипел сорванный голос.

Не зря Тин дрессировал меня в зале, тело двигалось инстинктивно. Удар по голени каблуком, в живот локтем — и порезче, коленом между ног — сильно, чтобы звездочки у подонка из глаз посыпались. Не знаю, что насчет звездочек, но он так сипел, словно собрался отдать концы.

Надо было прятаться! Недолго думая, я припустила в сторону леса, надеясь, притаиться за кустами.

— Не упустите девку! — завопили мне в спину.

За мной бежали. Из-за того, как громко в ушах висках стучала кровь, я не слышала шагом преследователя, и даже успела пробежать несколько десятков ярдов прежде, чем в спину меня толкнули сильные руки. Потеряв один туфель, я кувыркнулась вперед и со всего маху удалась о спрятанную в пожухлой траве корягу. Во рту появился солоноватый вкус крови.

— Попалась. — Он говорил на абрисском языке.

Дыхание обрывалось. Застонав, с трудом перевернулась на спину. Согнутый преследователь стоял, уперев руки в колени, и пытался восстановить дыхание.

— Вставай! — Он потянулся ко мне. В темноте на его внешней стороне запястья сверкнула горящая алым цветом спираль руны перемещения в Абрис. Это был мой шанс!

Он никак не ожидал, что убегающая жертва извернется и схватит его за запястье. Руны сомкнулись, и в ладонь ударило мощным магическим разрядом. Резкая до оторопи боль пробила руку до самого плеча. Прежде чем пальцы инстинктивно разжались, темноту разрезала яркая вспышка.

Перемещение в Абрис в этот раз оказалось подобно удару плашмя о водную гладь. Из груди вылетел весь воздух, даже задохнулась и застонала, а через мгновение на меня сверху сверзился перетащенный преступник. От резкого, противоестественного природе скольжения он потерял сознание, навалился недвижимым кулем и буквально впечатал меня в пол.

— Да, отвали ты! — выдохнула я, пытаясь оттолкнуть подлеца, но не хватало сил его сдвинуть с места. Зато получилось выползти из-под туши. Неожиданно он пошевелился, а потом, с громким сипом, точно его вытащили из воды, резко сел и открыл глаза. Не медля, я вскочила на ноги и бросилась наутек. При каждом шаге на паркете вспыхивали алые руны, и вдруг вся комната засветилась символами.

— Вытащи меня из этого проклятого места! — заорал абрисец мне вслед, определенно догадавшись, где находится. — Вытащи меня отсюда!

Я захлопнула дверь. Коридор оказался длинным, через открытые двери были видны абсолютно пустые комнаты, исписанные неизвестными мне рунами. Сбитые в кровь голые ноги обжигало ледяным холодом. Выскочив на балкон, я по инерции налетела на перила, к счастью, оказавшиеся крепкими. Внизу, в холле, стоял самый настоящий жертвенник.

— Не оставляй меня здесь! — орал в глубине дома преступник. — Я не хочу здесь сдохнуть!

Но я уже сбежала с лестницы и неслась на всех парусах к входной двери, а когда распахнула ее, то резко остановилась на пороге. Передо мной стояла стена плотного густого тумана, всего один шаг в завесу, и я практически ослепла, а потому моментально попятилась обратно. Получалось, что выйти из дома Исаи Гленна было невозможно, только переместиться.

— Попалась! — Преследователь схватил меня за шкирку и втащил обратно в холл, шибанула дверь. — Ты использовала мою руну и теперь обязана меня вытащить отсюда.

Он тащил меня к противоположной стене, где темнела выжженная магическая спираль.

— Вот «перемещение». Зажигай ее! — Он толкнул меня.

Не устояв на ногах, я выставила вперед руки, но едва ладони уперлись в затянутую сырой тканью стену, как руна вспыхнула, и меня утянуло в пустоту. От неожиданно мягкого скольжения перед глазами поплыло, а к горлу подступила острая тошнота. Нахлынули звуки музыки и разговоров, запахи духов и алкоголя. В ошеломлении я обнаружила, что оказалась на светском приеме посреди огромного зала. Над головой, под потолком, плыла желтоватая, отбрасывающая неяркий свет дымка. Мне никогда не приходилось видеть или ощущать подобной магии, пахнущей горько и вяжуще, вересковым запахом уходящего лета.

— Кто это? Как она здесь появилась? Из воздуха вынырнула… — неслось со всех сторон. — Посмотри, у нее кровь…

Действительно наборный паркет под моими грязными босыми ногами усеивали алые свежие кляксы. Я посмотрела на трясущуюся руку. Зажившая руна выглядела так, точно ее снова вспороли ножом. В порезах сверкал Истинный свет, отчего кровь казалась светящейся, голубой.

— Какого черта?! Где стража? — выкрикнула дама степенного возраста в черном платье. На морщинистой шее у нее болтался кулон с руной перемещения. Судя по тому, что от переизбытка магии, витавшей в воздухе, рисунок вспыхивал, амулет делал обладающий темным даром человек.

Нас разделяло всего три шага, дотянуться просто. Без колебаний и раздумий, я нырнула в ее сторону и сорвала с шеи кулон. Женщина завопила, как резаная, а через мгновение зал накрыла ослепительная вспышка.

Светлые духи, пожалуйста, дайте мне переместиться в дом знахарю! Пожалуйста!

Когда я выпала из пространства посреди расчищенного от снега двора, то с грохотом взорвался и рассыпался мелкими искрами световой шар в жестяном венчике уличного фонаря. Меня свернуло пополам от боли, ноги подкосились, я бухнулась на обледенелую землю. Из груди вырвался лающий кашель.

С трудом подняв голову, я увидела смутно знакомый дом, словно вросший в сугробы, деревянное выметенное крылечко, уютно озаренные окна на первом этаже. Из-за снега, окутывающего окрестности, темнота казалась сизой.

Неужели светлые духи услышали молитву и позволили мне оказаться у знахаря?

Дверь в дом приоткрылась. Выметенное крыльцо озарил желтоватый свет. Надо было подняться, то резкие, хаотичные перемещения отняли силы. Ноги не слушались.

— Кто здесь? — произнес знакомый голос.

По деревянному крыльцу простучали быстрые шаги — знахарь торопился ко мне. Он схватил меня за плечо и развернул, однако, как я не пыталась сосредоточить взгляд, его лицо в паутине буйных кудрей все равно казалось размытым пятном.

— Валерия?! — охнул он. — Как ты здесь оказалась?

— Не ждал?.. — прошептала я, закрывая глаза.

— Эй, Голубая кровь! — по щеке похлопали. — Не смей помирать посреди моего двора!

Он попытался поднять меня на руки, но поскользнулся на оледенелой земле, и мы вместе завалились обратно. Приложившись спиной, я глухо застонала и стала терять сознание.

В том, как угробить девушку, абрисские знахари разбирались определенно лучше темных паладинов.