ГЛАВА 8. СЕРДЦЕ АБРИСА

Когда я толкнула калитку и вошла в наш старый, залитый вечерними сумерками сад, то невольно глянула на окна второго этажа. Конечно, они были темны, Кайден предупреждал, что подаст в отставку и съедет, чтобы не привлекать лишнего внимания, но отчего-то старая махина с деревянной мансардой и с лестницей, заваленной опавшими листьями, вдруг показалась обездоленной.

Под дверью разметенные ветром валялись письма. Быстро собрав пачку, я вошла в дом и, бросив на пол почти пустой дорожный саквояж, где лежали только сувениры для Крис, перебрала послания. В основном письма адресовались отцу, но на одном из плотных сероватых конвертах стояло мое имя. Отправителем оказался Оливер Вудс. Не веря, даже сургучную печать с хвостиками вощеной нити проверила — ошибки не было, послание действительно отправил профессор и, судя по тому, что оно прибыло даже раньше меня, он не поскупился на ускоренную доставку.

Отложив остальную почту, я открыла конверт и с удивлением внутри обнаружила плотную прямоугольную карточку, какие обычно использовали для печати портретных гравюр. Тонкими чернильными линиями на ней была нарисована изящная руна. Та самая, чтобы вытатуирована на спине у Кайдена. Под рисунком стояла подпись на языке параллельного мира «Сердце Абриса». Чувствуя, как меняюсь в лице, я перевернула карточку. В центре была коротенькая надпись без каких-либо комментариев:

«Абрис — земля обетованная», Э.Вудс, стр.168

Похоже, здравник советовал мне поискать упоминания о самой древней руне в сочинения первого переселенца Эррона Вудса, хранившихся в университетской библиотеке!

Выглядело так, будто до тайны было добраться очень просто, стоило всего лишь протянуть руку, но иногда оказывалось, что даже самое короткое расстояние под гнетом обстоятельств растягивалось до размера пропасти! Едва я возникла в читальном зале на следующее утро, как похожий на сморчок смотритель ткнул мне в лицо увольнительной грамотой, завизированной самим ректором.

— За что? — охнула я, буквально чувствуя, как из рук уплывает долгожданная разгадка.

— Вы пропустили три рабочих дня без серьезной на то причины, — прошамкал он, строго поглядывая над узенькими лекторскими очками с одним треснувшим посередке стеклышком.

— Господин смотритель, вы слышали что-нибудь об омнибусе, на который на этой седмице напали грабители? — осторожно уточнила я.

— Полагаете, я газетных листов не читаю? — возмутился вредный старик.

— Конечно, читаете! — замахала я руками. — Но разве вам не передали, что я тоже была в числе пострадавших? Где еще серьезнее найти причину пропуска?

— Так, выходит, вы в начале рабочей недели запрыгнули в карету и сбежали в столицу, не потрудившись взять отгул? — с победоносным видом уточнил смотритель.

С такой точки зрения вопрос я, конечно, не рассматривала, пришлось согласиться со вздохом:

— Выходит, что так.

— Тогда держите грамоту. — Он всучил мне свиток. — Расчет получите в конце месяца.

Старик уселся на привычное место за библиотечной стойкой.

— Идите, идите! — помахал он рукой, точно отгонял надоедливую муху. — Разговор окончен.

Совершенно сбитая с толку я действительно развернулась и сделала несколько шагов по проходу между пустующими столами, но резко развернулась.

— Послушайте, господин смотритель, но ведь читальный билет мне не аннулировали? — пришлось проигнорировать злобный прищур старика, обычно по утрам находившегося в препаршивейшем настроении. — Мне нужны сочинения Эррона Вудса. «Абрис — земля обетованная». Она стоит в хранилище, на верхней полке…

— Светлые духи, барышня, я получше вашего знаю свое хранилище! Вы здесь даже не служите!

— В этом хранилище я провела время больше, чем в читальном зале, пока тут у вас на побегушках служила!

Ненавижу, когда умаляют заслуги других. За тот месяц, что я работала стажером, редкий библиотекарь спускался в подвал! Оставляли книжки на тележках, надеясь, что поутру разберет новенькая, чтобы старикан полдня не ворчал за коллективную лень.

— Увы, барышня, — вздохнул сморчок, — книгу так и не вернули.

— Как не вернули?

— Потише! Вы своей, позвольте, громогласностью мешаете добропорядочным читателям!

— Каким?! — рявкнула я, обводя почти пустой по раннему часу гулкий зал рукой. Единственный посетитель, первокурсник в красной мантии алхимического факультета, заснувший за столом, вздрогнул и резко поднял голову. Проверив, что дрыхнет в читальном зале, а не перед преподавателем, он закатил глаза и снова тюкнулся лбом в раскрытый учебник.

— Как я могу называть имя читателя, если вы здесь даже не служите? — отбрил меня смотритель.

— Вы разжаловали меня только сегодня утром, — в сердцах возмутилась я. — Еще вчера я числилась здесь стажером.

— Ну, так и приходили бы вчера, — вздохнул старик, поднялся со скрипучего стула и, держась за поясницу, оставил меня наедине с пустым залом, беситься, сколько душеньке влезет. Влезало в меня много, если честно.

Как только сухенькая фигура в черной бархатной мантии скрылась за стеллажами, я зашла за стойку и быстро перебрала карточки посетителей, стоявшие в ящике с пометкой «Должники». Оказалось, что книгу абрисского переселенца не вернул Тимофей Доходяга.

— Что еще за Тимофей? — нахмурилась я, и мгновенно перед мысленным взором появился образ зализанного помощника ректора, посылавшего мне улыбку маньяка. — Ах, просто Тима!

В тишине зашаркали старческие ноги. Быстро запихнув карточку в карман, я поправила на плече матерчатую торбу с учебниками и вышла из-за стойки.

— Вы чего еще здесь? — проворчал смотритель. — Назад все равно не возьму.

— И не надо, — буркнула я себе под нос и торопливой походкой направилась к высоким дубовым дверям читального зала.

Тимофея мне удалось отыскать только к последней лекции. Он выскользнул из дверей ректората, предварительно проверив, много ли народу в людном коридоре. Я даже головой покачала, когда бедняга бочком влился в поток, и пока он не скрылся за разноцветными мантиями, позвала:

— Тимофей!

От моего крика у него на прилизанной макушке вдруг встопорщилась прядка, а сам он вжал голову в плечи и припустил быстрее. Пришлось догонять беглеца, лавируя между адептами.

— Тимофей, стой же ты! — настигнув ректорского помощника почти у лестницы, я схватила его за рукав.

— Ой, Валерия! — несколько раз недоуменно моргнув, наконец, улыбнулся он.

— Эррон Вудс у тебя?

— Где?

— Ты брал фолиант «Абрис — земля обетованная»? — Я вытащила из кармана помятую карточку, сворованную в читальном зале.

Глаза Тимофея покруглели, и, побледнев в цвет белой простыни, он поспешно огляделся вокруг, не подслушивает ли кто-нибудь. Мы как будто не библиотечную книжку из хранилища обсуждали, а посеянную депешу с раскрытием заговора простив короны.

— Отойдем! — Зубрила цапко вцепился в мой локоть и, выказывая неожиданную прыть, протащил вниз по лестнице.

— Что случилось-то? — едва не теряя равновесие, я частила по ступенькам. Пришлось прыгать до первого этажа, а потом прятаться от адептов, которым до нас или стащенных библиотечных фолиантов не было совершенно никакого дела, под темной лестницей рядом с дверью в чулан, где хранились швабры и ведра.

— Как можно говорить такие вещи на людях? — высказал претензию Тимофей, буквально загнав меня угол.

— Какие вещи? — озадачилась я неожиданным волнением ректорского помощника.

— Я… Я не могу вернуть книгу в хранилище! — с надломом вымолвил он. — У меня ее отобрали!

— Кто?! — моему изумлению не было придела. В голове рисовались странные с любой точки зрения фантазии, как Тимофея Доходягу, полностью оправдывавшего свою фамилию, припирают к стенке под этой самой лестницей, грозят шваброй и отбирают библиотечную редкость.

— Мама! — прошептал он с покрасневшими от непролитых слез глазами.

— Чего? — смешок пришлось замаскировать под кашель.

— Она сказала, что благородным юношам не пристало читать о грязном мире.

— К-к-каком? — кашлянула, чтобы замаскировать едва сдерживаемый хохот. — Почему он грязный-то?

— Так мама говорит. Такой стыд! Это же почти воровство книги! — Он отошел, схватился за голову, потом сжал мои плечи, и мельтешение его длинных худых рук происходило так быстро, что я даже несколько смешалась. — Позор! Конец всему! Мы теперь не сможем заниматься за соседними столами! Как мы еще будем видеться?

Он вдруг шмыгнул носом, а я моментально почувствовала себя пресловутым мужиком, на широкой груди которого из-за потерянного батистового платочка собиралась пустить слезы и сопли кисейная девица. Ощущение меня напугало так нешуточно, что в голову не пришло уточнить, на кой ляд нам, в принципе, сдалось видеться. Лично мне и без господина Доходяги, выглядевшего, как маньяк-зубрила, неплохо жилось и училось. Но отчего с уст сорвалось:

— Не переживай, Тимоха, не лишат. Держи. — Я сняла со своих плеч дрожащие Тимины руки и вложила в его влажную ладонь смятый библиотечный формуляр, мною лично же сворованный из-под носа вредного старика-смотрителя.

— Я не имею права! Из-за моей безответственности, тебя снимут со службы. — Он попытался сунуть карточку мне обратно.

Светлые духи, что за бред? Светлые духи, почему я в нем участвую?!

— Не надо стесняться… — Упоминать о том, что меня выперли еще с утра, в столь трагичный момент показалось излишним, поэтому пришлось формуляр засунуть парню в карман черного форменного пиджака.

— Ты идешь на жертвы? Ради меня? — Тима вытащил порядком поистрепанный прямоугольник картона и любовно разгладил между пальцами.

— Да какие уж там жертвы… Слушай, а фолиант-то ты сможешь у матери забрать? — решила я перейти к сути вопроса, потому как опаздывала в молельню, где меня ждала Крис.

— Попытаюсь, — со всей серьезностью кивнул он и с надеждой уточнил: — Хочешь, завезу к тебе домой сегодня вечером?

— Домой не надо! — моментально замахала я руками, вдруг представив, как потом каждое утро в любую погоду с видом маньяка Просто Тима станет ждать меня на выезде из квартала Каменных Горгулий, чтобы вместе добраться до университета. — Завтра заберу у тебя сама, встретимся в едальне после второй пары. Идет?

— Завтра выходной…

— Точно, — из-за дурдома, воцарившегося в моей жизни, я потерялась в пространстве и времени.

— А может… — пожевал он губами и тут просиял: — Может, встретимся в чайной на Часовой площади в три часа пополудни?

— Эм?

— Точно! Так и поступим! — обрадовался он собственной придумке.

Лично я ненавидела Часовую площадь. Встречи, назначенные под часовой башней, всегда заканчивались какой-нибудь гадостью. Все до единой.

— Договорились, — нервно улыбнулась я и указала пальцем ему за плечо. — Мне пора.

— Ах, конечно! — Он поспешно освободил мне дорогу и прикрикнул в спину до неприличия радостным голосом: — До завтра, Валерия! Не забудь, в три часа.

На ходу оглянувшись, с милой улыбкой я помахала ему рукой, врезалась в дверной косяк и, выругавшись сквозь зубы, пошагала в университетское фойе.

По бесконечным заторам в молельню удалось добраться только в самом разгаре службы. Пришлось наплевать на удивленных прохожих и переодеться в традиционное платье прямо на пороге храма. Бродяга, просивший милостыню у входа, не без любопытства следил, как я выудила из сумки изрядно помятый наряд и, сняв пальто, натянула через голову прямо на одежду. Теветское платье все равно походило на длинный балахон, ни кожаных штанов, ни широкой блузки под ним не разглядишь. Можно было и верхнюю одежду, откровенно говоря, не снимать.

Я юркнула в храм, но услыхала за спиной хриплый голос бродяги:

— Поклон!

— Проклятье… — пробормотала я и тут же, устыдившись, прихлопнула себя по губам. Ругаться в молельной запрещалось, что, впрочем, никогда не мешало Крис вместо воззваний к Светлым духам под нос бурчать скабрезные песенки.

Попятившись спиной на ступеньки, я осенила себя святым знамением, блеснувшим в воздухе ярко-голубым световым хвостом, отвесила поклон и, наконец, по всем правилам вошла в святилище. Пальто повесила на удачно свободный гвоздик, торчавший вместо крючка на стенной вешалке.

Внутри храма стоял ядреный, густой запах сандала, обычно намертво въедавшийся в одежду и волосы. Прихожан было немного, и вся жиденькая толпа во главе с молельщиком Озеровым закладывала святые знаки бесконечности возле Древа Судьбы, вокруг какого и был выстроен храм. Крис отбывала трудовую повинность в качестве молельного служки, и в ярко-желтом балахоне мальчишки, обычно после службы махавшим по полу святилища веником, вытаскивала из чаш с песком погасшие курительные палочки.

Просеменив к толпе, я пристроилась с краешка, сделала со всеми вместе полукруг возле дерева, устало державшего обвешенные лентами ветви, и оказалась рядом с подружкой.

— Пойдем, — пробормотала она, и мы тихонечко смылись в закуток, отделенный от основного святилища резными ширмами. Перегородки были увиты вечнозеленым (не без помощи магии) плющом, а потому походили на непроницаемую стену.

В центре на высокой каменной ноге стояла медная чаша с монетками на дне. Рядом стол с записками. Страждущие писали просьбы к Светлым духам, а потом сжигали в магической чаше. Считалось, что святые получали послание вместе с дымом, но без медяка, брошенного на дно, огонь не разгорался, и записка просто валялась на куче монеток, брошенных более щедрыми прихожанами.

Уж насколько я не верила во всю религиозную чушь, но все равно схватила бумажку и накарябала отвратительным почерком: «Светлые духи помогите Кайдену».

— Лерой, ты с каких пор стала верить в доставку? — ухмыльнулась Крис.

— Поверишь тут…

«Доставкой» обряд обозвала я, когда высказала мнение, мол, обязательный медяк — это плата за доставку сообщения к Светлым духам, и молельня хочет видеть деньги вперед. Больше всего меня веселило, что некоторые прихожане сыпали медяки гостями, вроде как за скорость и сервис доплачивали.

Задрав платье, я поковырялась в карманах кожаных штанов в поисках медяка, бросила монетку в чашку, а следом и записку. Пока воззвание ежилось в голубоватом магическом пламени, я мучилась мыслью, не предадут ли меня Светлые духи анафеме за то, что получили просьбу помочь темному паладину?

— Проклятье, не могу поверить, что я вообще об этом думаю! — пробурчала я себе под нос.

— Ты похожа на сумасшедшую, когда сама с собой говоришь, — заметила Крис, успевшая навести порядок на столе.

Удивительно, но молельная служка из нее действительно вышла сносная. Видимо, очень хотелось на волю из-под домашнего ареста.

— Рассказывай, что у тебя случилось, — потребовала она. — До меня доходят кровожадные слухи.

— Я уехала в столицу, а на омнибус напали грабители, — пожала я плечами.

— Слышала, что твой труп опознавал Оливер Вудс?

— Угу.

— Романтично.

— Опознавать труп?! Я думала, что он на следующий день мне шею свернет! — осознав, что выпалила лишку, я прикусила язык, но глаза подружки уже вспыхнули от любопытства.

— Вы уже на том уровне отношений, что он тебе может свернуть шею? Признавайся, Тихоня, у вас есть грязный секретик с участием смятых простыней и задернутых портьер?

— Тебе не стыдно такие вещи в молельной говорить? — буркнула я

— Да, брось, — отмахнулась она. — Дело-то житейское. Я бы и сама с ним задернула шторы и смяла простыни. Притом пару раз точно, а может, и больше.

— Нет, тебя точно удочерили, — фыркнула я.

— Уклоняешься от ответа? — сощурилась подружка. — Значит, люди правду говорят, то он ушел в отставку из-за тебя.

Она как никогда была близка к истине. Дознавательница недоделанная.

— Крис, ты точно под домашним арестом?

— Живу монашкой, но папенька, кажется, меняет гнев на милость, — поделилась та, — на следующей седмице должен выпустить.

— Я тебе купила в столице платье, — произнесла я, вытаскивая из сумки сверток с ярким платьем и коробку из известной кондитерской лавки, перевязанную золотистой лентой. — И шоколад.

— Моя прелесть! — Крис прижала подарки к груди, а потом, быстренько припрятала от отца под стол с воззваниями, до самого пола скрытый скатертью.

— Ладно, — принялась прощаться я. — Поехала, а то в потемках не хочется добираться.

— Что, даже службу не достоишь? — делано возмутилась Крис. — Слабачка! Кстати, Лерой, у меня просьба есть. Прикроешь меня на выходных?

— В смысле?

— Я тут папеньке сказала, что после нападения ты боишься одна оставаться, и попросила на выходных у тебя переночевать.

У меня внутри перевернулось.

— Крис, ты сейчас говоришь, что снова будешь скользить? — осторожно уточнила я, не очень-то понимая, что имеет в виду неугомонная подруга.

— Тихо ты! — цыкнула она и быстро выглянула из-за вечнозеленой стены, чтобы проверить, где прихожане.

— Совсем крыша съехала? — зашипела я. — Ты едва не загремела застенок!

— Эй, Лерой, полегче, — обиделась она. — В конце концов, мне даже руну в участке не поставили!

— Да, и за это я должна Валентину Озерову создать артефакт! Не абы какой, а реальный, чтобы он заработал на нем кучу денег.

Крис изменилась в лице. Конечно, я знала, что шантажировать подругу собственными счетами перед семьей Озеровых — нечестно. Мне немедленно захотела запихнуть претензию обратно себе в рот, но слова, к сожаленью, вернуть было невозможно.

— Извини, что доставила тебе столько неприятностей! — конечно, обиделась она.

— Послушай, Крис, дело не в артефакте. Я боюсь за тебя. Скольжение — опасно и для твоего дара, и для жизни. Аглая погибла, ты чуть не попала в исправительный дом. Скажи, ради всех Светлых духов, что еще должно произойти, чтобы ты очнулась?

— Я тебя умоляю, только не надо меня учить жизни, — закатила она глаза. — Аглая была неудачницей…

— Не могу поверить, что ты это сказала! — перебила я.

— Да, ладно, Лерой, я все понимаю. — Она кривовато усмехнулась. — Честно. Но не могла бы ты завидовать, молча?

— Что… что ты сказала?

— Конечно, гениальный артефактор, за тебя боролись университеты и академии, но знаешь что? От тебя все всегда шарахаются, потому что ты не-прос-тая! К тебе на хромой козе не подъедешь! Думаешь, мне много счастья доставило, что принцесса артефакторики захотела дружить с неудачницей, затравленной местной королевишной? Вот уж дудки! Ты не заметила? Я больше не та девочка, над которой можно издеваться. Теперь у меня куча друзей!

— Ясно, — тихо вымолвила я. — Только где были все твои друзья, когда тебя стражи схватили? Неужели ты еще не поняла, что Абрис — не место для игры в догонялки!

— Откуда тебе знать, если ты даже не смогла туда переместиться?!

— Потому что в тот раз я переместилась и попалась!! — заорала я, потеряв самообладание, и, раскрыв ладонь с темной руной, ткнула едва ли не в нос упрямице: — Вот что Абрис сделал со мной! Мне повезло, я выжила, но что будет с неофитом от такой руны?! Что будет с тобой, Крис?

Ошеломленная девушка разглядывала розоватые шрамы-рубцы, ставшие заметными после последних перемещений. И чем дольше она таращилась на мою дрожащую руку, тем отчетливее на ее маленьком, веснушчатом личике проявлялась брезгливость.

— Со мной такого никогда не случится…

— Дура!

Тяжело дыша, словно наперегонки бежали стометровку, мы буравили друг друга злыми взглядами.

Что со мной не так? Почему я не умею выбирать друзей? Один знал, что о моих болезненных чувствах и тихо подсмеивался в кулак, а другая — все время считала меня снобом. Во рту стало горько от подступившей к горлу желчи.

— Крис, ты моя лучшая подруга, и я уверена, что завтра мы обе отчаянно пожалеем об этом разговоре… Но если ты хочешь портить себе жизнь, то так и поступи, останавливать тебя не стану. Только больше не проси моей помощи, потому что я умываю руки! Не желаю следить за тем, как ты себя уничтожаешь!

Служба уже закончилась, молельщик Озеров читал проповедь о том, что светлых магов отличает от темных человечность. Басовитый голос возносился к куполу святилища и терялся в кроне Древа Судьбы. Выскочив из-за ширмы, я направилась к выходу, яростно стуча каблуками по мраморному полу, и, зашептавшись, народ начал оборачиваться в мою сторону.

До последнего мгновения мне казалось, что Крис попытается остановить меня, потому что четыре года близкой дружбы что-то значат для нас обеих, но она просто позволила мне уйти.

День за окном уютной чайной обманно казался погожим, только тепла все равно не было. Часовую площадь озаряло бронзовое, остывшее солнце. Высокая башня отбрасывала длинную ломаную тень. Сильный ветер, расчистивший небо от облаков, хозяйничал на извилистых улочках академического городка. Обсушил мостовые, растрепал облетавшие кроны деревьев, распушил примятые дождями ковры опавших листьев и задал работы дворникам. Народ недовольно держал шляпы, подхватывал полы разлетавшихся одежд, и по огромным лужам разбегалась рябь, точно по потревоженной ветром озерной глади.

Дожидаясь Тимофея, я переписывалась с Кайденом, но предусмотрительно прикрывала ладонью темную руну, каждый раз вспыхивающую розоватым отблеском, когда приходило очередное сообщение из Абриса.

«С подругой помирилась?» — спрашивал он.

Утром я отправила Крис записку, что готова ее прикрыть, но посыльный вернулся с нераспечатанным конвертом.

«Она делает вид, что мы незнакомы».

«Как ты выбираешь круг общения?» — менторским тоном уточнил он, словно сказал мне на ухо.

— Сказал человек, морочивший мне голову почти месяц! — раздраженно фыркнула я, приблизив магический планшет к губам, как будто Кай мог через руну услышать мое недовольное ворчание.

Тут в чайной, окутанной ароматами бергамота, лимонграсса и мяты, засквозило от раскрытой двери, и в обеденную залу вошел Тимофей с букетом из пяти белых мохнатых астр в руках. Следом за ним вплыла дама с объемной сумкой на локте и в драповом пальто с воротником из лисы, настоящей, выпотрошенной и, очевидно, когда-то бегавшей по лесам Тевета.

Тима, между тем, остановился, поправил очки. Торчащие уши покраснели от уличного холода, взгляд был растерянным.

— Кай, как хорошо, что ты меня сейчас не видишь… — обреченно вздохнула я, когда взгляд очкарика остановился на мне, а на прилизанной макушке вдруг восторженно затопорщилась прядка.

А через мгновение у меня самой встопорщились волосы на голове, притом все разом, потому как дама двинула следом за Тимофеем. И без представлений стало ясно, что он явился в компании своей матушки. Хотелось верить, что просто не сумел отбить абрисский фолиант у родительницы, а потому доставил их, в смысле, родительницу, книгу и мертвую лису прямохонько в чайную.

— Здравствуйте, — поднялась я из-за стола, чтобы отвесить госпоже Доходяга вежливый поклон.

— Сидите, сидите, — отозвалась она и приказным тоном указала сыну: — Чего замер? Подари девочке цветочки.

Тима сделал попытку сунуть мне букет, и пару секунд, усыпая пол лепестками, мы передавали веник из рук в руки с обоюдным желанием от него избавиться. Похоже, для нас обоих ноша была непосильной.

— Не стоило, — сдалась я, все-таки принимая астры, но тут же отложила их на край стола, как будто венчики, похожие на мохнатые шары, обжигали, как борщевики.

— Это моя мама, — протянул парень. — Мама, это Валерия.

— Много слышала о вас от Тимошеньки, — усаживаясь на отодвинутый сыном стул, объявила та. — Можете называть меня «мама».

Милая девочка, то есть я, икнула и, плюхнувшись обратно на свое место, прихлебнула остывший чай. Пристроился и Тима. За столом повисло натужное молчание, которое попытался разбавить подавальщик, но быстро смылся вглубь чайной, отосланный рукой госпожи Доходяга.

— Вы, дети, общайтесь, — наконец, предложила она. — Не обращайте на меня внимание.

На мой вопросительный взгляд Тима покраснел и вымолвил:

— Книжка у мамы в сумке.

Выходило, что сочинения абрисского переселенца стали заложниками.

— Валерия, — вдруг вымолвила женщина, — так, где вы живете в Кромвеле? Арендуете комнаты?

— Дом у университета, — кивнула я, заметив, как она недовольно поджала губы.

— А в столице?

— У нас особняк.

— Хорошо-хорошо. — Она постучала пальцами по столу и все-таки уточнила для ясности: — То есть, проблем с жилплощадью нет? В каком же квартале?

— Чистых прудов.

— Вот как. Чистые пруды? Те, что недалеко от Королевского сада? Я как-то гуляла по этому району. Очень живописное место. И кленов много…

Я зачаровано кивнула, почему-то глядя на лису, теперь казавшуюся ужасно несчастной.

— Не поймите неправильно, — спохватилась матушка. — Я о вас много слышала, но не только хорошее. Да и девочки сейчас такие стали… Знаете… На все готовенькое хотят прыгнуть. Им и дом подавай, и лису на воротник, и карету с гнедой. Кстати, у вас есть лошади?

— Нет, — не понимая, почему продолжаю отвечать на вопросы, отозвалась я и снова нервно отхлебнула чай.

— А карета?

— Мама, зачем им карета, если у них нет лошадей? — громким шепотом, отгородившись от меня ладонью, пробормотал Тима.

У меня закончился чай, и запивать госпожу Доходягу, в отличие от своего сухопарого сына, казавшуюся чрезвычайно здоровой и сытой, стало нечем.

— Тимошенька, закажи девочке еще чайку, — приказала она, заметив, как я с тоской разглядываю дно опустевшей кружки.

— Мне ничего не надо! — от испуга, что семейство воспримет чай, как согласие отписать родительский особняк, подскочила я.

— Да, не стесняйтесь, Валерия, — отмахнулась она, а когда сын поднялся, то заметила: — Только монетки раздели, чтобы мы за свое заплатили. Мы же во время пришли…

В мою сторону была послана улыбка, мол, ну, вы же понимаете, Валерия, нечего было приходить раньше и распивать дорогущие напитки. Я вдруг почувствовала, что бергамотный аромат встал поперек горла, а потому выдавила:

— Я ничего не хочу.

— Ну, хорошо, — очень быстро согласилась мама Тимы и фыркнула сына: — Тимошенька, садись.

Тот присел.

— Хотя нет, встань, — приказала она, заставляя беднягу снова вскочить со стула. — Покушаете?

— Не увлекаюсь десертами, — немедленно отказалась я, проклиная секунду, когда согласилась придти в проклятую чайную. Знала же, что встречи на Часовой площади никогда не получались человеческими.

— Садись, Тимошенька.

Сын покорно уместил пятую точку на стул.

— Так, значит, Валерочка, — (на это имени я снова икнула, позорно и громко), — вы увлекаетесь Абрисом?

— Нет, — немедленно отказалась я, понимая, что одно неосторожное слово и нарвусь на длинную лекцию, а фолиант все равно не получу. — Мой отец пишет статью, там что-то связано с Абрисом. Вот и попросил найти книгу…

Глаза мадам блеснули.

— Тимошечка, ты слышал? Профессор Уваров пишет новую статью! Валерочка, а секретарь ему не нужен? Вы, верно, знаете, что Тимошечка неплохо печатает на машинке.

Он покосилась на сына, намекая, что раз уж у нас любовь, то невестка могла бы и продвижению по службе возлюбленному поспособствовать.

— Нет, не слыхала, — пробормотала я и снова схватилась за кружку, а потом вспомнила, что она пустая. Почему пить-то хотелось так сильно? Мадам Доходяга явно действовала на меня иссушающе.

— Он использует технику двух пальцев! Я сама его этому научила. Знаете, два пальца гораздо производительнее одного! — Она, наконец, полезла за фолиантом.

— Помощник отца печатает слепым десятипальцевым методом… — не удержалась я и немедленно пожалела, что ничего не соврала, ведь едва появившийся из сумки краешек фолианта немедленно исчез обратно.

— Кстати, Валерия, — снова перешла она на официоз, — Тимошечка говорил, что вы неплохой артефактор?

— Мама, она лучший артефактор университета, — пробормотал он.

— И сколько вы на своих поделках зарабатываете?

Поделки?! Она обозвала мою магию поделками?! От возмущения у меня кончился в груди воздух.

— Пока у меня нет лицензии, артефакты продает университет.

— То есть вы живете на матушкино наследство?

Тима бросил на меня виноватый взгляд и протянул:

— Ну, ма!

— А что ма? — возмутилась та. — У девочки репутация испорчена под чистую! Как она тебя содержать собирается? Что мы скажем твоему папе, когда ты к ней жить пойдешь?

— П-п-простите… — вклинилась я, совершенно теряя нить беседы (если, конечно, происходящий цирк с конями, вернее, лисьим воротником можно было назвать беседой). — Кого содержать?

— Ну, вы же не рассчитывали, что сможете жить у нас? — недоуменно развела руками мадам. И, клянусь, даже у лисы на морде, и у Тимы на морде тоже появилось недоуменное выражение. Не зная, что придумать, я выпалила:

— Но я ухожу в монастырь и собираюсь до конца жизни содержать алтарь!

— Как?! — в два голоса изумились мать и сын.

— Насовсем! — сама не понимая, как придумала столь идиотскую ложь, растянула я губы в фальшивой улыбке. — Я решила посвятить себя служению Светлым духам и создавать артефакты для молелен. Вернее… вернее, с детства мечтала!

— И вы не передумаете? — расстроилась мамы Тимофея.

— Такие решения нельзя отменять, — с надрывом отозвалась я.

— Проклятье, какое приданое пропадает даром, — пробормотала мадам с недовольным видом и, поднимаясь, оповестила: — Тимошечка, мамочка пошла в уборную, а вы тут со святой сестрой попрощайся.

Едва она скрылась за дверью в известное место, я прошипела:

— Давай мне книгу, и я ухожу!

— Так ты, правда, хочешь стать монахиней? Поэтому вчера в молельню ездила? — прошептал с надрывом Тима.

— Ты за мной следил? — опешила я, не понимая, съезжала ли крыша у нас коллективно или у всех по очереди.

— Извини. — Он часто-часто заморгал и вытащил из мамашиной сумки вожделенный фолиант, но когда я схватилась за книгу, то не позволил его забрать и даже со смущением потянул на себя. — Можно, мы тебя проводим?

— У меня еще назначена встреча, — дергая фолиант в ответ, соврала я.

— За тобой вчера ехал не только я.

— Что? — у меня поползли на лоб брови.

— Был еще человек. Я решил, что перед молельнями много странных типов бродит, но он следил именно за тобой.

В животе завязались крепкие узлы.

— С чего ты так решил?

— Когда он заметил меня, то исчез, — уверено пояснил Тима.

— Исчез?

— Растворился в воздухе, как привидение. Ты веришь в призраки?

— Не очень, — встревожено отозвалась я.

Одновременно мы отпустили книгу, и разнесчастный томик свалился на пол, вывернув наизнанку исписанные убористым неровным почерком желтоватые листы. Мы вместе склонились за распотрошенным фолиантом и до звездочек шибанулись лбами.

— Извини, — чуть не плача, просопел Тима. — И за маму тоже.

— Увидимся в университете, — буркнула я, потирая голову. — Цветочки оставь маме.

И когда вышла не ветреную улицу, то заставила себя не озираться испуганно по сторонам. Смотрела под ноги, но когда вместе с толпой переходила шумный перекресток, то увидела возле остановки высокую темную фигуру в длинном плаще. Центр города всегда был людным, люди, кареты, постовые, но омнибус остановился, а когда тронулся, то человек стоял на том же самом месте, точно не сдвинулся ни на дюйм.

Самое ужасное, что мне пришлось встать рядышком, чтобы дождаться кареты, идущей до квартала Каменных Горгулий. Прижав к себе сумку, я даже боялась коситься в сторону незнакомца, и когда, наконец, пришел тяжеловес, то запрыгнула внутрь, не дав выбраться из салона пассажирам.

Омнибус тронулся. Не справившись с нервами, выглянула в окно. Мужчина, безразличный к уличной суете, по-прежнему разглядывал брусчатку у себя под ногами.

— Дурища, — едва слышно фыркнула я, откидываясь на лавку.

Откровенно говоря, Тимоху хотелось убить, трижды. За маму, за растерзанный фолиант и за неожиданно обострившуюся манию преследования. Может, мужик был местным юродивым, а я его в преследователи записала! И все равно, оказавшись дома, заперла дверь на засов и зажгла световые руны. Во всех комнатах.

Усевшись за стол, я открыла написанный предком Кайдена фолиант сразу на указанной профессором странице. Мало что у автора был нечитаемый почерк, а текст шел на абрисском, в самом центре листа строчки и вовсе оказались размыты, да и весь разворот поплыл от времени. Пришлось изрядно поломать голову, чтобы соединить разрозненный фразы в сносный текст, который корябала тут же на листочек.

«Ни одно сердце не способно биться вечно. Сердце магии тоже останавливается, и мы вынуждены его пробуждать, но придет черный день, и оно заснет навсегда. И тогда начнут умирать ключи, один за другим, мучительно и неизбежно. Первым погаснет ключ «сила», и мир ослабеет. Последним умрет ключ «время», и магии не останется. Мы не будем прежними, наша жизнь изменится».

Выходило, что Кайден искал двуликого, чтобы оживить древнюю руну?

И тут мне стало страшно, ужас сковал руки, ноги и даже дыхание. Плохо соображая, я вытащила магический планшет, пробудила руну в углу пластины и, когда она приобрела матовость, быстро написала:

«Как давно погасло Сердце Абриса?»

Сердце колотилось, как бешеное, пока я ждала ответа. Время шло, секунды складывались в минуты.

«Где ты?» — отозвался Кайден, и от каждого слова веяло ледяным холодом.

«Дома».

Кто-то резко постучал во входную дверь. От неожиданности я даже подскочила, и планшет со звоном кувыркнулся на пол. Конечно, выбраться из Абриса, чтобы устроить мне головомойку, Кайден так быстро не мог, подобная скорость просто противоречила законам магии. Грешным делом даже подумалось, что ко мне нагрянули господа Доходяги, чтобы вручить оставленный в чайной букет, но с улицы прозвучал голос Валентина:

— Открой.

Если бы год назад кто-нибудь сказал, что мне не захочется пускать его в дом, то я бы покрутила тому чудаку пальцем у виска, но сейчас мне было жизненно необходимо пространство, чтобы перебороть страх. Похоже, в темном мире, где жил мой любимый человек, все летело к собачьим демонам, и Кай находился в самом эпицентре разрушений. Валентин Озеров, вероятно, будет счастлив. От мысли, что глаза друга детства наполнятся детским восторгом и совершенно недетским торжеством, меня тошнило.

— Валерия, не глупи, у тебя горит свет! — прикрикнул он, сопроводив восклицание очередным ударом по двери, злым и резким.

Не придумав ничего ловчее, я щелкнула пальцами и потушила все руны света на первом этаже, в том числе на крыльце. Осенью смеркалось рано, а старый сад и вовсе быстро окунался в темноту, так что комнаты погрузились в холодный полумрак. В тишине я ждала удаляющихся шагов, но услыхала, как закряхтел, отъезжая в сторону, железный засов, запирающий дверь. Онемев от изумления, я следила за тем, как друг детства без разрешения вламывался в мой дом.

Когда он открыл дверь, я уже стояла посреди кухни, сложив руки на груди. Тин вошел. Пришлось хлопком снова пробудить руну света, и на стенах вспыхнули ночники. Глаза резануло.

— Когда я потушила свет, ты не понял намека, что тебе здесь не рады? — в моем голосе звучал холод.

Лучший друг казался мне незнакомцем с тяжелым взглядом из-под бровей, никогда такого у него не замечала.

— Я пришел тебе задать только один вопрос. — Он выдержал паузу, надеюсь, не для трагизма. — Ты знаешь, кто он?

Мгновенно стало ясно, что мы говорили о Кайдене Вудсе.

— Ты вошел без разрешения.

— Так знаешь?!

— Да.

Челюсти Тина сжались.

— Ты получил ответ, — добавила я. — Уходи.

— Он тебя вытащил из Абриса, когда ты застряла там во время игры? — наконец, вымолвил он.

— Это уже второй вопрос.

— Отвечай, Лерой! — рявкнул Валентин.

— Верно, Кай вернул меня домой.

Вдруг гость нехорошо усмехнулся.

— Поэтому он?

— Нет.

— Тогда объясни, я никак не могу взять в толк, почему именно он? Ты окружена парнями, но почему, демон тебя дери, Лерой, ты выбрала именно наследника темного клана?! — неожиданно завопил Тин, краснея. — Как вы, вообще, встретились? Вы две параллельные прямые, которые не могут пересечься! Проклятье, вы же живете не просто в разных мирах, а в разных вселенных! Объясни мне, как?!

— Откровенно говоря, Валентин, ты лезешь не в свое дело! — мой голос зазвенел от возмущения, наполнившего грудь. — После скандала в таверне, как ты, вообще, смеешь появляться у меня на глазах? Пять лет я пыталась избавиться от дурацкой привязанности к тебе! Весело было, наверное, наблюдать, как я металась? Держал меня вместо карманной собачки, а когда я пыталась сбежать, то натягивал подводок и снова заставлял егозить у своих ног! Когда я об этом думаю, у меня кровь закипает! Отвратительно!

Тин стремительно приблизился, протянул руки и сжал мое лицо в ладонях. От него резко и сильно пахло виски.

— Выходит, ты просто мстишь мне? Потому что я планировал женитьбу, так ведь? Да? Ты все неверно поняла, Лерой. Я никогда не испытывал к ней привязанности, ничего такого. Отец Клариссы имеет связи с Абрисом, а мне так сильно нужны были его связи, но теперь все изменилось. Вон он — я!

— Да, вот он — ты… И ты пьян, Тин, — сухо отозвалась я, вдруг перестав злиться, и заставила его убрать руки. Но едва он дал мне освободиться, как впился в плечи нервными пальцами.

— Если ты не мстишь мне, то почему ты с ним? Он что-то попросил взамен, когда помог тебе? Так ведь? Ведьмаки не помогают. Никогда! Они заключают сделки. Что захотел Кайден Вудс от тебя? Магический свет? Артефакты? Что?

— Да, пошел ты! — рявкнула я, пытаясь сбросить его руки.

— Как ты можешь его любить? — его губы сложились в невеселую усмешку. — Как? Мы же одинаковые с тобой. Ненавидим Абрис одинаково. Разве нет? Посмотри, что они с тобой сделали…

На некоторое время он замолчал, как будто о чем-то задумался, отпустил мои плечи и даже отошел на шаг, позволяя перевести дыхание. Я напряженно следила за изменениями в его лице, вдруг оно осветилось догадкой.

— Так ты сама позволила ему осквернить свой дар? — вкрадчиво произнес он.

— Я не верю, что позволяю тебе

здесь стоять и нести полную околесицу! — разозлилась я и ткнула пальцем в сторону двери. — Выметайся из моего дома, Валентин Озеров, и возвращайся, когда протрезвеешь!

— А тело? — тихо произнес он, словно не слыша меня. — Тело ты тоже позволила ему запачкать, Лерой?

И я сорвалась, размахнулась и влепила ему пощечину. Голова парня мотнулась, на щеке расцвел красный след от пальцев. На мгновение он закрыл глаза, перевел дыхание, а когда снова посмотрел на меня, и его глаза потемнели от злости.

— Клянусь, я хотел, чтобы все произошло по-другому. — Он сделал ко мне шаг, от него исходила угроза, заставившая меня отступить. — Я хотел дать тебе шанс, но ты больше не моя тихая милая подружка. Теперь я вижу, он что-то испортил в тебе…

Валентин начал снимать пиджак. Пятясь спиной, я следила за тем, как он расстегивал пуговицы, дергал узел галстука, и отказывалась верить в реальность происходящего.

— Тин, что ты делаешь? — от паники язык едва слушался.

— Просто запомни, Валерия, не я, а он превратил тебя в пустое место.

— Остановись, ради всех Светлых духов! — Я уперлась поясницей в спинку дивана, и отступать стало некуда. — Просто прекрати, потому что ты меня очень сильно пугаешь!

— Но ты же всегда хотела попробовать, как это

будет со мной. Я ошибаюсь? — отозвался он.

И я отбивалась, отчаянно и иррационально, не помня про уроки самообороны, не обращая внимания на треск разрываемой одежды. Влекомое животным страхом тело двигалось инстинктивно, лишь бы сжать ноги, извернуться, сбросить, не допустить… В голове крутилась совершенно нелепая мысль, что если он раздвинет мне колени, то все будет кончено.

Неожиданно насильник отлетел на пару ярдов, врезался в прокопченную каминную решетку и болезненно застонал. Надо было бежать, пока он не пришел в себя, но разбитое тело не слушалось. Вцепившись в разодранный ворот платья, я подтянула к подбородку колени и прижалась к дивану. Меня сотрясало крупной дрожью.

Между нами с Валентином выросла высокая фигура Кайдена. Он шагнул к отброшенному противнику, схватил его за грудки и, перевернув на спину, ударил кулаком в лицо. В тишине раздался тошнотворный глухой звук, из носа Тина потекла кровь. Каким-то образом он извернулся и, впечатав Каю ногу в живот, оттолкнул от себя.

Неясное движение, и оба исчезли, а вывались из пространства уже посреди кухни. Удар, стон, разлетевшаяся вдребезги посудная полка, грохот выбитой в отцовскую спальню двери. И снова перемещение.

Мне никогда не приходилось видеть мужской драки, яростной, без криков, слов или издевательских смешков. Противники не задирали друг друга и не красовались перед толпой. В моем доме происходило убийство. Тин учился бою, отвечал, нападал и даже попытался зажечь боевой светоч, мгновенно наполнивший воздух магическим током, но был остановлен очередным ударом в челюсть. Его лицо уже превратилось в кровавое месиво, и только слепец бы не увидел, что живым его отпускать не собирались.

— Остановись! — выкрикнула я, когда Кайден схватил насильника за плечи и пригнул, чтобы ударить коленом в подбородок.

Пауза. Кай повернул ко мне голову. Нижняя губа была разбита, лицо — застывшая маска, никаких эмоций. Кипевшую в нем ярость выдавали только черные, как смола, глаза.

— Просто вышвырни его из моего дома… — тихо вымолвила я.

В следующую секунду он толкнул Тина, и тот кулем растянулся на полу.

— Вон, — голос абрисца пронизывал холод.

Поковырявшись, Валентин кое-как встал, ноги не держали. Внешней стороной кисти размазал кровь на разбитом рту, сплюнул на пол. Подняв пиджак, он встряхнул его и вдруг засмеялся. Сначала тихо, а потом все громче и громче, пока не захохотал, как безумный.

— Проклятье! Ты, похоже, действительно влюблен в мою маленькую подружку, раз не показал своего настоящего лица! — Он брызгал кровавой слюной. — Темный паладин, разбивающий мне физиономию? Самому не смешно?

— А ты считаешь себя противником, достойным магии?

Кайден сграбастал Валентина за шиворот, точно щенка, и оба растворились в воздухе. Стало очень тихо. Пол усеивали капли крови, черепки разбитой посуды, сметенные со стола книги с вывернутыми, растерзанными переплетами. Валялись перевернутые стулья, зиял дырой дверной проем в отцовскую спальню.

Я заставила себя встать, переодеть разорванное платье и умыться. Плохо соображая, убрала дом, собрала осколки посуды, сложила на стол книги, попыталась отдраить полы, но только размазала по доскам бурые пятна. И когда делать стало нечего, то вытащила из холодильного шкафа вилок капусты и начала резать. Один кусок, второй. Нож замелькал, полетела мелкая стружка. Приходилось сосредотачиваться на том, чтобы усилием воли сдерживать дрожание руки, а не воспоминании об отвратительной минуте, когда мой бывший друг детства лишился рассудка. Однако в этот раз ни готовка, ни уборка не помогали успокоиться, перед мысленным взором продолжало стоять побагровевшее от напряжения, с набухшей на виске веной лицо Валентина, раздиравшего ворот моего домашнего платья.

В кухне появился Кайден, я не сумела себя заставить поднять голову, только почувствовала возмущение воздуха в момент перемещения. Было мучительно стыдно смотреть на человека, спасшего меня от самого чудовищного унижения, какое в своей жизни могла вытерпеть женщина. Раздались тихие шаги, и он остановился позади меня. Кай не произнес ни слова, осторожно обнял, прижался грудью к моей спине. От него пахло осенним холодом. Костяшки на пальцах были сбиты, на рукавах остались бурые пятна от чужой крови.

Из рук выпал нож, громко всхлипнув, я прижала к искривленному рту ладонь. Одна мысль о том, чтобы разрыдаться из-за чудовища, притворявшегося моим другом детства, вызывала глухую ненависть, но позорные слезы все равно потекли по щекам.

— Я испытываю такой стыд, — прошептала я. — Не понимаю, почему мне так ужасно стыдно?

Он резко выдохнул мне в шею и произнес:

— Я хочу его убить.

— Знаю. — Помолчала и призналась: — Я тоже.

— Уйдем отсюда? Хотя бы ненадолго.

— Да, было бы неплохо.

Понятия не имею, куда мы скользили, но когда ноги провалились в пустоту, то мне подумалось, что теперь в кухне придется полностью заменить пол. Вряд ли после нас кто-нибудь захочет жить в доме с кухней, испорченной следами от скольжения в Абрис.

Мы переместились в обнесенный высоким забором двор перед старым домом, низким, будто вросшим землю. Мороз стоял трескучий, такой сильный, что пальто совершенно не спасало, а снег скрипел под ногами. Вокруг темнел густой лес, сугробы доставали до окон, но от добротных ворот к деревянному крыльцу шла расчищенная тропинка, а само крыльцо было выметено. На двери горел красный охранный знак. Засунув руки в глубокие карманы, я ежилась и приплясывала, мечтая поскорее спрятаться в тепле. Кайден и вовсе был в одном джемпере, а потому торопился. Пошарил рукой над притолокой в поисках ключа. Отперев навесной замок, быстрым касанием погасил охранную руну и открыл передо мной обитую изнутри войлоком дверь.

— Осторожнее, здесь ступеньки. — От его дыхания шел пар.

Действительно в комнату вели три нисходящие ступеньки. Обычно пустующие дома быстро промерзали, воздух в них стоял окоченелый и студеный, но внутри оказалось теплее, чем снаружи. Видимо, печь недавно протапливали.

— Я пару лет не обновлял руну светового полога, поэтому только так… — предупредил он, зажигая прилепленные к деревянной крестовине толстые восковые свечи. Комната озарилась тусклым светом и наполнилась тенями.

— Ничего.

Я осмотрелась. Снаружи дом казался маленьким и приземистым, как заимка егеря, но внутри комната выглядела просторной. И она заменяла кухню, спальню и даже купальню, если судить по кадке для омовений, стоявшей рядом с печью. При взгляде на большую самодельную кровать, накрытую лоскутным одеялом, на меня вдруг напала ужасная растерянность.

— Здесь убираются, — вымолвил Кайден, видимо, неверно истолковав мое смущение. — В двадцати минутах езды деревня, и я плачу, чтобы за домом присматривали.

— Чей он? — наконец, вымолвила я.

— Деда Вудса.

— Ты здесь часто бываешь?

— После его смерти почти не приезжал.

Он начал возиться с печкой. Сунул поленья, принялся разводить огонь.

— Ты был привязан к деду? — спросила я, рассматривая его затылок.

— Не знаю. Наверное. — Кайден прикрыл черную от копоти дверцу и поднялся. — Дед Вудс был крутого нрава, неуживчивый и не ладил с кланом. Но он единственный помнил о том, что я все еще жив.

Некоторое время мы в молчании смотрели друг на друга. Признания явно не являлись коньком Кайдена и говорить о себе он, определенно, не любил. Впрочем, я бы тоже не горела желанием ворошить прошлое, если бы воспоминания были настолько паршивы, что хотелось бы притвориться, будто они принадлежали другому человеку. Судя по всему, у Кайдена имелась целый ворох паршивых воспоминаний.

— Когда мне было семь, отец вышвырнул меня в закрытую школу для мальчиков. Он называл это мужским воспитанием — в школе отлично умели вытравливать человечность. Каждую зиму дед забирал меня на пару седмиц из того чистилища в нормальный мир, и я чертовски благодарен ему за это.

— Ясно, — неожиданно охрипшим голосом произнесла я и поймала себя на том, что нервно расковыриваю заусенец на пальце. Судя по всему, продолжения ждать не стоило, и чтобы как-то сгладить повисшую неловкую тишину, я вымолвила:

— У тебя губа разбита. Надо обработать, иначе на лице шрам останется.

— Дед считал, что шрамы украшают мужчин и не держал в доме заживляющих мазей.

— Тогда просто промоем. Она выглядит нехорошо.

— Ладно. — Кайден не спорил, наверное, чувствовал, что я находилась на грани.

В лесном домике было удивительно уютно и очень спокойно. В печи в кастрюльке набухала каша с шиповником по рецепту тетушки Матильды, то есть без перца, соли и масла, потому как на почти пустых полках мне удалось найти только пшенку в льняном мешочке и сухие, сморщенные ягоды. Подозреваю, что собранные задолго до кончины хозяина дома.

Когда я осторожно промывала Кайдену рану, то он даже не морщился, но ловкой сестрой милосердия меня было сложно назвать.

— Мне сложно понять, Лера, что ты сейчас на самом деле испытываешь из-за того, что… тот ублюдок… — Он запнулся, я замерла. — Тот парень, пытался сделать, но ты можешь поговорить со мной. Мне кажется, плакать в этой ситуации нормально.

— Если я осознаю, что человек, с которым нас в детстве укладывали в одну кровать, пытался надругаться надо мной, то свихнусь, — мой голос истончился, неожиданно даже для меня самой. — Я чувствую себя такой униженной.

— Иди сюда, — вздохнул Кай, забирая влажную салфетку, и привлек меня к себе.

Он сидел, я стояла, прижимаясь к нему, обнимая за шею. Его объятия всегда дарили ощущение абсолютной безопасности.

— Знаешь, о чем я жалею больше всего? — промычала я ему в плечо.

— О чем?

— Что не сама сломала говнюку нос!

У Кайдена вырвался смешок. Я отстранилась, погладила его по щеке, осторожно большим пальцем провела по скуле. Неожиданно он судорожно вздохнул и перехватил мою руку.

— У тебя такие маленькие руки, Лера. Такие тонкие пальцы.

— Руки, как руки, — отозвалась я. — Пальцы, как пальцы.

— Но они умеют создавать удивительную магию.

— Когда мне было десять, я оживила всех своих кукол. Они танцевали в детской польку, и тетка Матильда упала в обморок от страха. Тогда никто не подумал, что моя магия удивительная. У меня отобрали стило, а кукол закрыли в чулане. Они там еще седмицу скреблись, пока в рунах не потух магический свет.

— Что было дальше?

— Дальше? — Я попыталась вспомнить, какими проделками доводила родственников. — Дальше я научила кухонную табуретку шагать.

Кайден не удержался от смеха.

— Тебе наказали?

— Не помню, но табуретка маршировала пару седмиц. Тетка пригрозила, что все стулья прибьет к полу, если я хотя бы еще раз трону мебель. Потом родители признали, что вряд ли из меня выйдет благородная девица, купили первое рабочее стило и вместо кукол начали дарить учебники по артефакторике. Больше всех расстроилась мама, она до конца надеялась, что я начнусь играть на клавесине.

— Хорошие были времена, — улыбнулся Кайден и, как будто привычно, точно делал так уже много раз, поцеловал мою ладонь.

— Сейчас тоже неплохие, — пробормотала я. Сердце заколотилось, как сумасшедшее, сто ударов в минуту, не меньше, ведь касание его мягких губ показалось самой интимной лаской из всех, что мне доводилось испытывать в своей жизни. Да и опыта у меня было маловато. Вернее, совсем не было.

На счастье или к досаде, мне не удалось разобраться в растрепанных чувствах, в печи неприятно зашипело, и в комнату потянуло горелым.

— Наш ужин! — всполошилась я, отскакивая от Кая с проворностью бешеной домохозяйки, и бросилась спасать еду.

Впрочем, кое-что спасать принципиально не стоило, например, диетическую кашу по рецепту тетушки Матильды. Блюдо оказалось совершенно несъедобным, даже хуже, чем у деда Вудса. Семейный деликатес темных ведунов, по крайней мере, имел вкус, пускай, и вкус перцовой смеси. Несмотря на голод, обычный спутник перемещений через границу, я сдалась после третьей ложки, и только наблюдала, как Кай стоически ковырялся в тарелке. Вдруг он аккуратно вытащил изо рта невесть каким образом затесавшийся в крупу камушек.

— Зато у тебя талант к созданию артефактов, — пробормотал он, точно уговаривая меня не расстраиваться из-за кулинарного провала.

Столько раз я хотела его накормить своей стряпней, но меня все время что-нибудь останавливало. Видимо, небеса пытались намекнуть, что не стоит испытывать судьбу и Кайдена на крепость желудка.

— На самом деле, я хорошо готовлю. Просто крупа в мешке была моей ровесницей.

— Верю.

— Ну, правда! В Тевете есть пословица: первый блин всегда комом.

— А будут и другие блины? — Кай так искренне изобразил испуг, что было впору зааплодировать.

— Ты сейчас по-настоящему задел мою гордость! — фыркнула я и из чистой вредности сунула в рот очередную ложку варева, но тут же схватила кружку с водой — разваренная клейкая масса просто отказывалась проглатываться «на сухую».

— Не переживай, тыковка, — подбодрил меня мужчина. — Я, правда, совсем не бедный человек и вполне могу позволить нанять для нас стряпуху. Не придется тратиться на знахарей.

Он говорил так, как будто мы действительно могли позволить себе жить вместе, в одном доме, нанимать прислугу, возвращаться по вечерам со службы, прогуливаться по выходным по кленовым аллеям. Словно у нас действительно было будущее. Почему ж мне не хватало розового стеклышка, при взгляде через которое мир казался веселее и жизнерадостнее? Однако поправлять Кая казалась кощунством, оставалось ответить шуткой:

— Если ты еще раз назовешь меня тыковкой, то трат на здравника тебе не избежать.

Наши глаза встретились, и в комнате стало очень тихо. Реальность все-таки ворвалась в уютный уголок.

— Откуда ты узнала про Сердце Абриса? — откинувшись на спинку стула, спросил Кайден.

Он так резко сменил тему, что я не сразу сообразила, что сказать, а потому выпалила первое, что вертелось на языке:

— У тебя на спине погасшая руна или все-таки тату?

— Руна. Символ власти.

Что ж, мы явно делали успехи и уже научились не только спрашивать, но и отвечать.

— Люди, которые обыскивали дом Роя, упоминали в разговоре Сердце Абриса, — в свою очередь призналась я. — Они сказали, что Сердце едва теплится, и ты ищешь двуликого. Почему в Тевете не знают об этой руне, если она такая важная?

— Поэтому и не знают. — Кайден снисходительно улыбнулся. — Абрис, вообще, скрытен, когда дело касается колдовства. Сердце — это идеальное сочетание семи основных ключей. Считается, что именно этот знак является источником силы. Старые гримуары утверждают, что если руна погаснет, то ключи начнут отмирать, и, в конце концов, наш мир лишится магии.

— Совсем?

— Должно быть. — Он выглядел на удивление спокойно для человека, только что объявившего, что их мир, возможно, ждал конец света. — Но если ключи начнут отмирать, то когда? Через месяц, десять лет, через поколение? Когда именно наш мир лишится магии? Похоже, на бред сивой кобылы, но гримуары молчат, а неизвестность вселяет в людей страх. Правда в том, что она гаснет не в первый и, думаю, не в последний раз.

— Как ее пробуждают, вашу руну? Если я прикоснусь к твоей спине, то она вспыхнет?

Некоторое время Кайден молчал. Видимо, ему отчаянно не хотелось рассказывать о том, какая судьба поджидала несчастного, научившегося зажигать темные руны.

— Сердце Абриса — это не то, к чему можно прикоснуться. Она не похожа на руны перемещения, холода или света. Знак на спине вспыхнул только один раз, когда в шестнадцать лет его нанесли мне на спину. — Он старался избегать моего взгляда. — Чтобы зажечь Сердце, проводят ритуал. Двуликому наносят семь ключей, один за другим, и они постепенно, капля за каплей, иссушают его.

— После ритуала возможно выжить?

— Если не повезет.

— Остаться в живых ты считаешь невезением?

— Ты сможешь жить калекой без капли магического света? Понимать как, но не иметь возможности создавать артефакты? Да, что там артефакты, не иметь возможности просто зажечь световую руну в доме.

— Нет, — отозвалась без раздумий.

Он кивнул: вот тебе и ответ. В комнате повисло тяжелое молчание, и когда пауза стала невыносима, Кайден усмехнулся:

— Черт возьми, ты была права, когда говорила, что вести серьезные разговоры за едой — отвратительная привычка. Напрочь отбивает аппетит.

Кай отодвинул тарелку и поднялся из-за стола, тем самым давая понять, что сыт серьезными разговорами по самое горло. Присев рядом с печкой, как он открыл заслонку и разворошил кочергой угли, чуть отстранившись, когда в лицо пахнуло жаром.

Понимая, что вытянуть что-то еще из него не получится, даже раскаленными клещами, я с самым решительным видом принялась за мытье посуды. Пока терла тарелки в деревянной шайке, Кайден присел на краешек стола и, сложив руки на груди, помогал мне тем, что просто не вмешивался в уборку.

— У меня есть еще один вопрос, — старательно избегая смотреть на него, произнесла я и с запинкой, осторожно вымолвила: — Аглаю… убили твои родственники? Приняли ее за двуликую?

— Нет, — неожиданно он поправил мой сползавший с локтя рукав, едва не окунувшийся в воду. — Если бы ее похитили наши, то тела не нашли бы. Выглядит так, будто кто-то пытался превратить твою подругу в двуликую. И, похоже, она осознавала, на что именно шла, иначе бы забилась в истерике, когда вы столкнулись в доме Исаи Гленна.

— Но для того, чтобы магу нанести темную руну, по крайней мере, нужен абрисский ведун, — опешила я.

— Паладин, — поправил Кайден. — Простому магу не по силам нанести руну обладателю Истинного Света, и я совру, если скажу, что меня эта история не беспокоит.

Он протянул руку и, едва-едва касаясь кожи, убрал мне за ухо постоянно лезшую в глаза прядь волос. Краснея, я отвела взгляд и немедленно увидела деревянную кровать с лоскутным одеялом. Мыльная тарелка мгновенно выскользнула из рук и плюхнулась ребром в шайку. В разные стороны брызнула пена, раздался звон расколотой посуды.

— Проклятье! — прошипела я, вытаскивая из воды глиняный полумесяц вместе круга. — Надеюсь, это не была любимая тарелка деда Вудса.

— Зачем ты, вообще, решила мыть посуду в середине ночи? — не удержался Кайден.

Потому что мысль, что сейчас мы избавимся, как минимум, от части одежды, потушим свечи и уляжемся в одну кровать, вызывала во мне нешуточную панику!

— Лучше бы сразу выкинула, все равно окажется в мусорном ведре, — продолжил измываться он.

— Пока разбита только одна, — фыркнула я и, следом нашарив половинки от второй тарелки, выудила черепки из воды. — Не пойму, ты провидец, что ли?

Надеясь еще потянуть время, я даже я даже решилась заглянуть в кастрюлю с застывшей кашей, но смирившись с тем, что посудину ждет мусорная яма, закрыла крышку обратно. Поводов не ложиться вроде как не осталось. Еще минут десять с тем же усердием, с каким терла тарелки, я умыла лицо, а когда с полотенцем в руках обернулась в сторону кровати, то застыла на месте. Кайден стянул через голову свитер и остался в исподней рубашке, облегавшей плечи и такой тонкой, что через рукава просвечивались похожие на татуировки фамильяры.

Я таращилась на него и лихорадочно соображала, стоило ли мне раздеваться полностью или что-то оставить, или, вообще, улечься спать в вязаной кофте и леггинсах? Вообще, существуют ли какие-то правила засыпания с мужчинами? И если существуют, то почему их никогда не описывали в учебниках по артефакторике?!

Вдруг некстати, как будто мне было мало, вспомнился день страшного позора, когда я вломилась к Кайдену в купальню и застала его обнаженным. Перед мысленным взором появилась превосходно сложенное тело, скульптурный торс и еще кое-что, о чем было непринято говорить вслух, но что отлично удалось рассмотреть. Сердце предательски заколотилось в ребра, а щеки вспыхнули.

— Ложишься? — глянул искоса Кайден.

Почти уверенная, что в моей горящей, как сигнальный фонарь, физиономии прекрасно угадывались все грязные мыслишки, посещавшие гудящую от усталости голову, я выпалила:

— Как ты спрятал фамильяры, когда был в Тевете?

— Пришлось замаскировать под обручальную руну. Тебе бы одного касания хватило, чтобы они снова по рукам расползлись.

При мысли о прикосновениях, любых, к рукам, рунам и вообще, меня бросило в жар. Я тут же принялась расстегивать кофту.

— Не раздевайся, — остановил меня Кай, вынудив не просто замереть, а буквально оцепенеть от неожиданности.

— Почему?

Светлые духи, я только что спросила, почему мне не надо раздеваться?! Отрежьте мне, пожалуйста, язык! Спасибо.

— Под утро печка остынет и станет холодно.

Проблема того, сколько одежды оставлять, отпала сама собой. Пока я хлопала глазами, стоя посреди комнаты, как последняя дура, он спокойно улегся полностью одетый и приоткрыл для меня одеяло.

— Идешь?

— Угу.

Потушив свечи, почти вслепую я добралась до кровати и осторожно улеглась на самый, самый краешек, повернувшись к Кайдену спиной.

— Иди поближе, так теплее, — пробормотал он, обхватив меня сильной рукой и прижав к себе. От нечеловеческого смущения я оцепенела, лежала неподвижно, точно бревно, утыкалась носом в подушку, пахнущую влажным пером, и боялась пошевелиться.

— Лера, — пробормотал Кайден мне в затылок, щекоча дыханием, — расслабься, я не кусаюсь.

— Совсем? — пропищала я и немедленно захотела покусать себя сама. Да хоть бы тяпнуть за длинный язык!

Он хмыкнул, но, к чести, ничего не стал отвечать.

Пока я сходила с ума над вопросом, что же будет дальше, а если будет то, что именно, его дыхание стало глубже, рука, обнимавшая меня, отяжелела. Он крепко заснул, видимо, утомленный перемещением через границы. Повозившись, кое-как повернулась к нему лицом, я свернулась калачиком под боком и сама не заметила, как отключилась.

И снова оказалась в большой странной комнате, точно поделенной на две части прозрачной стеной. Кайден стоял на своей половине за невидимой границей. Он смотрел внимательно и пристально, изучающе, так хищник присматривается к жертве, решая, как ловчее вгрызться в горло.

Сердце колотилось. Чувства спутались: неверие, радость, страх — все вместе крепким клубком. Вокруг руки Кайдена заклубился черный дымок, и из воздуха выплелся длинный клинок без навершия с замотанной тонкими кожаными полосками рукоятью. Острие смотрело в пол.

Пока смотрело в пол…

— Кай, ты меня пугаешь. Пожалуйста! Убери оружие, — просила я, вдруг осознавая, что он видел не меня, а теветку, обладательницу Истинного света.

В ответ он резко толкнул стену. Преграда рухнула, и меня сбило воздушной волной. Опрокинувшись на спину, я болезненно застонала, испуганно приподнялась на локтях. Мы оба оказались на одной стороне мира, в строгой мужской спальне, с камином, серым шелком на стенах и наборным паркетом.

Не разрывая зрительного контакта, страшный незнакомец в личине Кайдена сделал шаг. Еще один. Остановился. Острие меча уткнулось мне во впадину между ключиц туда, где истерично бился пульс.

— Ты будешь жалеть до конца жизни!! — обретя голос, выпалила я.

— Серьезно? — уголок знакомого рта искривился в незнакомой кривоватой усмешке. Стальное жало впилось мне в кожу…

В ужасе я дернулась, открыла глаза, вдруг осознав, что нахожусь в горячей темноте, рядом с моим, знакомым и надежным, Кайденом. Он нависал надо мной, с тревогой вглядываясь в лицо.

— Ты так кричала. Что тебе снилось?

В висках зашумела кровь, сердце глухо колотилось о ребра. Я цеплялась за его плечи, все еще не веря, что похожий на реальность сон оказался все лишь ночным кошмаром.

— Мне приснилось… что ты меня убил…

Кайден оцепенел и, кажется, даже дышать перестал.

Пауза.

— Я никогда не смогу причинить тебе вред.

— Знаю.

Он стал медленно опускать голову, точно давая мне время на размышления, но мои мысли и чувства были растрепаны, а когда твердые губы прижались к моим, мягким и приоткрытым, его язык заставил раскрыть рот, то в голове и вовсе поплыло. Бесконечный поцелуй в душной темноте ошеломил и стер неуверенность.

Кай позволил перевести дух, прихватив губами нижнюю губу, а потом лизнув ее. И снова меня опаляли поцелуи, стиравшие ощущение реальности. Его рука забралась под вязаную кофту, скользнула по ребрам, словно изучая рельефы тела, легла на грудь. От совершенно незнакомых ощущений, заставлявших кровь в жилах кипеть, из горла вырвался едва слышный стон.

Оторвавшись от меня, он сдернул через голову рубашку, бережно освободил от одежды меня, а потом снова склонился и оставил горячую дорожку из поцелуев на моей скуле. Но едва я прикоснулась рукой к татуировкам-фамильярам, как в ладонь ударило магическим разрядом, а линии рун, испещрявших кожу, и змея, обхватывающая предплечье, вспыхнули голубоватым всполохом и погасли.

— Боже мой… — содрогнулся он.

— Прости. — Я испуганно отдернула руку, но он резко перехватил мое запястье и прижал ладонь к своей твердой груди туда, где быстро колотилось сердце. — Больно?

У него вырвался смешок:

— Как раз наоборот.

— Послушай… это глупо и некстати, но… Ты же знаешь, что я… что никогда…

— Ничего не бойся. — Его глаза казались большими и темными. — Ты ни о чем не пожалеешь.

Мне всегда казалось, что я уж точно запомню свой первый раз, каждую мелочь, но нет, ночь прошла точно в сладком тумане. Боль смешивалась с острым, прежде неизведанным наслаждением. Я была мягкой глиной в опытных мужских руках. Ловила каждую ласку, раскрывалась для каждого уверенного толчка. Выгибалась, стараясь продлить удовольствие, стонала, забыв про смущение, умирала от чувства наполненности внутри.

И потом, когда все закончилось, а мы, оставаясь по-прежнему слитыми, тяжело дышали, мне в голову пришла до смешного нелепая мысль: «Значит, поэтому весь переполох».