Глава 3. Лиза

Я не могла уснуть. Лежала в темноте, уставившись в потолок, и прокручивала в голове встречу у магазина.

Он даже не узнал меня.

Это было больнее всего. Я узнала его сразу — в ту же секунду, как он вышел из машины три дня назад. Двадцать лет прошло, но я бы узнала его где угодно: те же тёмные волосы, те же серые глаза, тот же прямой взгляд.

Только вместо долговязого подростка теперь стоял мужчина — высокий, широкоплечий, в дорогом костюме, от которого так и веяло «я лучше тебя».

А он меня не узнал.

Конечно. Я для него была никем. Надоедливой малявкой, которая таскалась за ним по пятам.

Я зажмурилась, но память всё равно выплеснула картинку: я, восьмилетняя, в вылинявшем сарафане, стою у его калитки с букетом ромашек. Он выходит — тринадцать лет, худой, с вечно взъерошенными волосами, в потёртых джинсах. Я протягиваю цветы, краснея до ушей.

«Это тебе».

Он смотрит на меня, и на его лице появляется усмешка. Не добрая. Насмешливая. Злая.

«Отстань, сопля. Мне твои цветочки не нужны. Иди домой, мамку не расстраивай».

А за его спиной хохочут его друзья — такие же подростки, только ещё наглее.

«Макар, у тебя фанатка! Малолетка влюбилась!»

«Смотри, Макар, она вся красная! Щас расплачется!»

И я стою, держу эти дурацкие ромашки, и слёзы уже текут, и я ненавижу себя за то, что плачу, но не могу остановиться. А он просто уходит, даже не обернувшись.

Я перевернулась на бок, сжав подушку.

И теперь он вернулся. Богатый. Успешный. И снова портит мне жизнь. Как будто двадцать лет назад было недостаточно.

Я не могла простить ему ни того унижения, ни этого забора. Всё смешалось в один комок злости, обиды и какого-то странного, нелогичного чувства, которое я не хотела называть.

Я его ненавижу. Точно.

Хотя когда он стоял сегодня так близко у входа в магазин, когда я увидела, как напряглись его скулы, как сверкнули глаза, — сердце ёкнуло предательски.

Дура. Он всё такой же. Высокомерный, чёрствый, самовлюблённый. Ему всё равно. Ему всегда было всё равно.

Я встала, подошла к окну. За стеклом чернел силуэт его забора, а дальше, выше — огни особняка.

Он там сейчас? Сидит в своём дворце, пьёт дорогое вино, думает, какой он молодец?

Я сжала кулаки.

Ладно, Макар. Ты хочешь войны — получишь.

Утром я проснулась с твёрдым решением: не сдаваться. Огород можно попробовать спасти — поставить дополнительное освещение, перенести часть растений в теплицу. Да, это расходы, да, это сложно, но я не позволю ему сломать меня.

Я оделась, заварила крепкий кофе и села за ноутбук, изучая форумы огородников. Может, кто-то сталкивался с подобной проблемой?

В десять позвонила Валька.

— Лизка, ты чего вчера с Кречетовым ругалась у магазина? Вся деревня судачит.

— Он мне предложил продать дом, — процедила я.

— И что, продашь?

— Ты о чём?! Это мой дом! У меня ведь больше нет ничего!

— Ну я понимаю, но... Слышь, может, правда продать? Он же богатый, хорошо заплатит. Купишь себе где-нибудь в городе квартиру, устроишься на работу...

— Валь, — я медленно выдохнула, — я не хочу в город. Я не хочу квартиру. Я хочу жить здесь. Это моё место.

— Но тут же умираешь от скуки, Лиз. Работы нормальной нет, парней нет, будущего нет. Может, это знак?

— Это не знак. Это Макар Кречетов, который считает, что может делать что хочет.

Валька вздохнула.

— Ладно. Удачи тебе. Только не перегибай, а? А то он тебя в суд подаст за домогательства.

— За какие такие ещё домогательства?!

— Ну, преследуешь ты его. Орёшь. Скандалишь.

— Я защищаю своё право!

— Ага. Смотри, чтоб не перезащитила, — Валька хихикнула и отключилась.

Я бросила телефон на стол и потёрла виски.

Может, они все правы? Может, надо просто плюнуть и уехать?

Но в груди поднималось глухое упрямство: "Нет. Я не уеду. Я докажу ему, что он не прав!"

Днём я пошла в единственный деревенский магазин за молоком. Зашла и натурально остолбенела.

У прилавка стоял Макар. В джинсах и тёмной рубашке, без пиджака. Выглядел проще, чем обычно, но всё равно выделялся на фоне местных осанкой, уверенностью, каким-то внутренним стержнем.

Он разговаривал с Верой Петровной, продавщицей:

— Значит, хлеб свежий только утром?

— Ну да, сынок. Привозят в шесть. Если хочешь на завтра — могу отложить.

— Отложите две булки. Спасибо.

Я стояла у двери, не решаясь войти. Он обернулся и наши взгляды встретились.

На его лице мелькнуло узнавание. И что-то ещё... любопытство?

— Опять ты, — сказал он ровно.

— Я тут живу, — огрызнулась я. — В отличие от тебя.

— Пока ты тут живёшь, — парировал он, и в его голосе прозвучала насмешка. — Предложение о продаже в силе.

— Иди к чёрту.

Вера Петровна ахнула:

— Лизонька!

Макар усмехнулся.

— Воспитанная девочка.

— А ты — высокомерный сноб.

— Сноб? — он шагнул ближе, и я почувствовала, как внутри всё сжалось. Он был высоким, широкоплечим, и от него исходила какая-то звериная уверенность, от которой хотелось либо отступить, либо... ударить. — Я просто знаю себе цену. И не позволяю кому попало диктовать условия.

— Кому попало? — я аж задохнулась и шагнула навстречу, задирая голову, чтобы смотреть ему в глаза. — Ты думаешь, раз ты заработал денег, то все вокруг — никто?

— Я так не думаю, — его голос стал холоднее. — Но и я не обязан прогибаться под чужие капризы.

— Это не капризы! Это моя жизнь!

— Тогда живи. Но не на моей территории.

— Забор стоит на границе территорий! Он создаёт проблемы мне!

— И что я должен делать? Снести его, чтобы тебе было удобно?

— Да! — выдохнула я.

Макар рассмеялся. Коротко, зло.

— Ты серьёзно? Ты считаешь, что я потрачу деньги и время, чтобы переделать законный забор, потому что у соседки проблемы с огородом?

— Ты мог бы хотя бы предупредить! Посоветоваться!

— Я никому. Ничего. Не обязан.

— Вот именно! — я ткнула пальцем ему в грудь, и он удивлённо замер. — Ты никому ничего не должен! Ты живёшь, как хочешь, делаешь, что хочешь, и плевать тебе на всех!

— И что в этом плохого?

— То, что ты — эгоист!

— А ты — истеричка, которая не понимает, как устроен мир, — он перехватил мою руку, всё ещё упиравшуюся ему в грудь, и его пальцы сомкнулись на моём запястье крепко, но не больно. — В мире побеждают те, кто умеет добиваться своего. А нытики остаются у разбитого корыта.

Я дёрнула руку, он отпустил.

— Значит, по-твоему, если человек сильнее или богаче, он может творить что угодно?

— Если он действует в рамках закона — да.

— Ты — чудовище.

— А ты — глупая девчонка, которая думает, что мир должен крутиться вокруг неё.

Мы стояли так близко, что я чувствовала его дыхание. В его серых глазах плясали искры злости, раздражения, и чего-то ещё, чего я не могла определить.

Он не изменился. Совсем.

— Я тебя ненавижу, — тихо сказала я.

Макар чуть прищурился.

— Мы вообще знакомы? Или ты просто любишь ненавидеть незнакомых людей?

Он правда не помнит. Я только какими-то невероятно чудовищными усилиями сдерживалась, чтобы не разрыдаться. Боль полоснула так резко, что перехватило дыхание.

— Нет, — я отступила, — мы не знакомы. И не будем.

Я развернулась и вышла из магазина, хлопнув дверью.

Вера Петровна покачала головой:

— Ох, Макар, узнал бы ты её — может, не так бы разговаривал.