Глава 5

Я медленно опустила взгляд туда, где только что лежали мои пирожки.

Теперь там лежало полено.

А под ним — всё, что от них осталось. Капустная начинка расползлась оранжево-жёлтой лужицей, смешиваясь с мясным соком. Кусочки яблок разлетелись по столу, как конфетти после неудачного праздника. Ватрушка, которая оказалась прямо под ударом, превратилась в творожную кашу, присыпанную сахарной пудрой, похожую на развалившийся замок.

Поднос треснул. Посередине, от края до края, пошла длинная белая полоса — фанера не выдержала веса.

Я смотрела на это и не могла вымолвить ни слова.

Внутри всё оборвалось.

Потом скрутилось тугим узлом.

Потом этот узел начал разгораться.

Ме-е-ееедленно. Как сухая трава в июльский полдень.

Он раздавил мои пирожки. Мои. Которые я пекла с четырёх утра, пока у меня не затекла спина. На которые ушла последняя мука. Которые я надеялась продать, чтобы купить плёнку для теплицы.

Он раздавли мои пирожки... Что? Нет! Он раздавил мою надежду!

Я медленно подняла голову.

Макар стоял напротив, и я видела, как он смотрит на моё лицо. Сначала с лёгким недоумением, потом с нарастающим беспокойством. А потом он сделал шаг назад.

Настоящий, отчётливый шаг назад.

— Лиза, я…

Я не дала ему договорить. Я даже не закричала, не смогла. Я просто смотрела на него, и в моём взгляде, наверное, было всё: двадцать лет обиды, испорченный огород, раздавленные пирожки, бессонная ночь, страх, что я не выживу. Что он сломает меня, как этот чёртов поднос.

— Ты… — голос у меня сел, я прочистила горло. — Ты… идиот.

— Я заплачу́, — быстро сказал он. — За всё. За пирожки. За поднос. За…

— Заплатишь? — я усмехнулась, и в моей усмешке было столько горечи, что он снова отступил. — Ты думаешь, всё можно купить, да? Мой огород. Мой дом. Мою жизнь. Мои пирожки.

— Я не это имел в виду.

— А что? Что ты имел в виду, Макар? — я шагнула к нему, и он, впервые с нашей первой встречи, не выдержал взгляда, отвёл глаза. — Ты приехал, построил свой дворец, поставил забор, который убивает мой огород. Ты предложил мне продать дом, потому что тебе плевать, где я буду жить. Ты явился сюда, на ярмарку, где я пытаюсь заработать на жизнь, и раздавил мою выпечку своим дурацким поленом!

— Я хотел помочь…

— Помочь?! — мой голос сорвался на крик, и я уже не контролировала себя. — Своим поленом ты раздавил мои последние деньги! Как ты не понимаешь?!

Он молчал. Стоял, и молчал, и смотрел куда-то мимо меня.

— Уходи, — сказала я тихо. — Просто уходи.

— Лиза…

— Уходи!

Макар кивнул. Развернулся и пошёл прочь. А я осталась стоять посреди площади, рядом с раздавленными пирожками, треснувшим подносом и дурацким поленом в воздушных шариках, которое теперь валялось на земле, улыбаясь мне своей вырезанной умильной рожицей.

Я смотрела на эту рожицу, и слёзы наконец потекли.

Никто не подошёл. Никто не сказал ни слова. Только две девушки у соседнего лотка перешёптывались, поглядывая в мою сторону, и ветер гонял по площади сахарную пудру с раздавленной ватрушки.

Вот так, Лиза. Двадцать лет назад он растоптал твои цветы. Сегодня — твои пирожки. Что дальше? Твоё сердце?

Я вытерла глаза тыльной стороной ладони, наклонилась, подняла полено и отшвырнула его в сторону.

Шарики жалобно стукнулись о землю.

— Нет, — сказала я себе. — Сердце я ему не отдам. Ни за что.

Но внутри, где-то глубоко, шевельнулось сомнение.

А вдруг он правда хотел помочь?

Я отогнала эту мысль и принялась собирать остатки своей выпечки.

Одну ватрушку, ту, что уцелела на краю, я отложила. Всё остальное полетело в мусорный мешок.

Ярмарка для меня закончилась, даже не начавшись.

Я сидела на складном стуле, прижимая к груди единственную уцелевшую ватрушку, и смотрела, как мимо проходят люди. Кто-то бросал сочувственные взгляды, кто-то отворачивался — неудобно смотреть на чужую беду. Две девушки у соседнего лотка всё так же перешёптывались, но теперь уже тише.

Пусть. Пусть шепчутся. Мне всё равно.

Внезапно рядом кто-то остановился, чуть не снеся мой столик окончательно.

— Лизка... — Валька, запыхавшаяся, с пакетом в руках. — Я только что узнала! Вся ярмарка шепчется, мне сказали, что он... — она осеклась, увидев разгром. — Ох ты ж...

— Всё, Валь, — я покачала головой. — Я домой.

— Так, стой. — Валька схватила меня за руку. — Сейчас не уйдёшь. Смотри!

Я подняла глаза.

От центра площади к моему столику шла пожилая женщина в цветастом платке, тётя Зина, которая держала палатку с мёдом.

— Лиза, — сказала она, подходя, — я слышала, у тебя неприятность. Я закажу у тебя пирожков на следующую неделю. На день рождения внучки, штук тридцать.

— И я, — раздался голос с другой стороны. Дядя Миша, который продавал рассаду. — Твои пирожки вчера пробовал. Вкусные. Давай тоже заказ. На субботу.

Я хлопала глазами, не веря.

Люди подходили. Кто-то говорил слова поддержки, кто-то просто заглядывал в лицо. Кто-то брал визитку, которую я в начале ярмарки положила на столик и которая весь день лежала нетронутой.

Через десять минут у меня было пять заказов на следующую неделю.

— Вот видишь, — Валька сжала моё плечо. — Не всё потеряно.

— Это... из-за него? — спросила я тихо.

— А какая разница? — Валька пожала плечами. — Главное, что результат.

Я промолчала.

Когда народ разошёлся, я собрала стул, сложила подносы и покатила тележку к выходу с площади. Проходя мимо того места, где валялось полено, я остановилась.

Оно лежало на боку, шарики уже сдулись, но рожица по-прежнему улыбалась своей дурацкой улыбкой.

Я подумала, что надо бы его пнуть, чтобы разлетелось в щепки. Наступить. Сломать.

Но вместо этого я наклонилась, подняла полено и сунула в тележку.

— Ты чего? — удивилась Валька.

— Не знаю, — честно ответила я. — На растопку, может, сгодится.

Но мы обе знали, что это неправда.

Дома я поставила полено на крыльцо, подсунула под него камешек, чтобы не качалось, и долго смотрела на улыбчивую рожицу.

Ты хотел как лучше, Макар? Или просто решил покрасоваться перед всей деревней?

Ответа у меня не было.

Я вошла в дом, закрыла дверь и прислонилась к ней спиной.

— Завтра всё начну сначала, — сказала я вслух. — Пирожки, заказы, огород. А он... он просто сосед. Который скоро уедет.

Но почему-то в эту мысль я уже не верила.