Глава 6

Я не спал.

Вернее, я лёг в час ночи, в два встал, в три снова лёг, а в четыре уже сидел на террасе и смотрел, как над горами разгорается рассвет.

Перед глазами стояла она.

Лиза, с этими раздавленными пирожками. Лиза, которая смотрела на меня так, будто я убил её последнюю надежду. Лиза, которая сказала «уходи» таким голосом, что я ушёл. Как побитый пёс.

И это бесило меня больше всего.

Я миллионер. Я строил бизнес, поднимался с нуля, выигрывал суды, утирал нос конкурентам. А тут какая-то девушка с ножовкой и пирожками заставила меня чувствовать себя последним ничтожеством.

— Идиот, — сказал я себе. — Кретин. Нашёл время для указателей с шариками.

Да нет, шарики, может и были неплохой идеей, но как я её воплотил...

Но ведь я хотел как лучше!

Я пошёл на эту ярмарку просто от нечего делать. Строители ушли, Игорь уехал в город, сидеть в пустом особняке надоело. Дай, думаю, гляну, что тут за ярмарки в сибирской глуши.

Ожидание — котёл с кашей и бабки с вязаными носками.

А оказалось — толпа, гам, торговцы из соседних сёл, кто-то даже музыку из колонок орёт. И среди всего этого — она. Сидит на самом краю, где её почти не видно. Маленький столик, самодельная табличка, и никто не подходит. Все бегут в центр, где у других лотков мужья и парни зазывают народ, кричат, шутят, пританцовывают. А у Лизы — никого. Одна.

Меня прямо полоснуло по сердцу. Не жалость даже, что-то другое. Обидно за неё стало. И я подумал: надо помочь. Чтоб её заметили. Чтоб все увидели.

Вспомнил, что в поленнице у меня есть одно полено — смешное, с сучком, похожим на нос сказочного героя. Я его давно приметил, хотел вырезать что-то забавное. Сбегал домой, схватил его.

На ярмарке купил целую охапку воздушных шариков — самых ярких, красных и жёлтых. Привязал к полену. Думал: вот сейчас торжественно водружу рядом с её столиком, народ заинтересуется, подойдут, увидят выпечку...

Дурак! Смотреть надо было, куда ставишь! Размахнулся, как царь-колокол, и — хрясь! Прямо на поднос.

А она... Я никогда не видел такого лица. У неё даже слёз не было сначала. Только пустота. И взгляд, который говорил: «Всё. Конец». Будто я у неё не пирожки раздавил, а последний глоток воздуха забрал. Последнюю надежду на то, что она справится, что не сломается.

И когда она закричала «Уходи!», я понял: я для неё — не просто сосед-идиот. Я — символ всего, что в этой жизни пошло не так. Двадцать лет назад растоптал её чувства, гордость, теперь — пирожки.

Что дальше? Дом отберу? Так уже вон, огород, говорит, гибнет.

Так а чего он гибнет-то? Солнце же светит!

Чёрт. Чёрт, чёрт, чёрт.

Надо что-то делать. Но что? Просто купить ей новую муку? Да она меня с этой мукой прогонит. Но я всё равно попробую.

Я машинально пошёл на кухню, взял бутылку виски, налил в стакан... и поставил обратно. Не хотелось.

Вместо этого я подошёл к окну и посмотрел на её дом. Там горел свет. Она не спала тоже.

Может, пойти? Извиниться? Нормально, по-человечески?

Я представил, как захожу к ней, а она снова орёт, или молчит, или плачет. Передёрнул плечами.

Нет. Только не это.

Но что-то надо было делать. Я не мог оставить всё как есть. Она говорила про муку, про последние деньги... Чёрт.

— Игорь, — разбудил я водителя звонком в полшестого утра. — Где в этой деревне можно купить муку и сахар?

— Макар Андреевич, сейчас шесть утра... — сонно отозвался тот.

— Вопрос понял. Ответа не услышал.

— Нигде. Магазин в восемь открывается.

— Плохо. А у тебя есть мука?

— Э-э-э-э...

— Плохо. Постарайся впредь иметь запасы муки.

— Хорошо, Марк Андреевич... — ошалело ответил мне мой водитель, и я сбросил звонок.

Я оделся, сел в машину и поехал в райцентр. Туда и обратно — час сорок. Вернулся к половине восьмого с двумя пакетами: пятикилограммовый мешок муки и трёхкилограммовый мешок сахара.

Аккуратно, крадучись (я, Кречетов, крадусь, как вор), я перелез через свой дурацкий забор — на тот самый, который поставил, чтобы отгородиться от всех, — и пошёл к её дому.

Рассвет был серым, туманным. Её окна теперь не горели, наверное, уснула под утро.

Я положил пакеты прямо на крыльцо, перед дверью. Подумал: может, записку оставить? «Извините за пирожки»? Или «Это не жалость, это компенсация»?

Вспомнил её лицо, когда я в прошлый раз говорил про компенсацию.

Нет. Без записок. Просто оставлю и уйду.

Я уже развернулся, чтобы уйти, когда услышал звук. Скрежет. Шаги.

Она идёт!

Меня охватила паника. Я не могу здесь находиться! Она подумает, что я подглядываю, или что я псих, или...

Я пригнулся и заскочил за угол её сарая. Сердце колотилось, как у подростка, которого поймали на краже яблок. Какое унижение.

Дверь открылась.

— Ой! — раздался её голос.

Я выглянул из-за угла.

Лиза стояла на крыльце босиком, в том самом халате, в котором я видел её в первый день. Она наступила на пакет с мукой, споткнулась и...

Пакет лопнул.

Белое облако взметнулось в воздух, окутало её с ног до головы. Она взмахнула руками, пытаясь удержать равновесие, но поскользнулась на рассыпанной муке и — плюх — села прямо в сугроб из муки и сахара, который теперь покрывал всё крыльцо.

На долю секунды она замерла. Только глаза блестели на белом лице. И эти глаза смотрели прямо на меня.

— Ты, — сказала она голосом, не предвещавшим ничего хорошего.

— Я случайно проходил мимо, — выпалил я, выходя из укрытия. И тут же понял, как это глупо. Как можно «случайно проходить мимо» в шесть утра, прячась за сараем? И случайно что? Выронил куль муки и сахара?

— Ты положил это под мою дверь? — она медленно встала, вся белая, обсыпанная мукой, с сахарными кристаллами в волосах.

— Я... это... компенсация.

— Компенсация? — она посмотрела на свои руки, потом на меня. — Ты решил, что мука и сахар устранят все мои проблемы?

— Нет, но ты же говорила, что у тебя последняя мука ушла...

— И ты решил подложить мне мешок под дверь, чтобы я упала и рассыпала всё по крыльцу?!

Я не выдержал.