Глава 7

Сначала дёрнулся уголок рта. Потом я закусил губу. Потом фыркнул. А потом расхохотался — от души, взахлёб, так, что слёзы выступили.

Лиза стояла передо мной, как привидение в ситцевом халате. Белая голова, белые брови, белые ресницы. Даже родинка на щеке — и та припорошилась мукой. Только нос красный и глаза горят — два зелёных огня посреди снежной бури.

Она была… смешная. До икоты, до колик смешная.

— Тебе смешно? — спросила она тихо. — Тебе смешно, да?

— Нет, — выдавил я, давясь хохотом. — Нет, мне очень жаль. Правда. Очень-очень.

— Прекрати, — сказала она, и голос её вдруг задрожал.

Я попытался взять себя в руки, зажать рот, но из горла всё равно вырывались хриплые смешки. А она стояла вся белая, и в её глазах уже не было злости. Только обида. Огромная, многолетняя, невыплаканная.

— Ты… ты всегда так, — выдохнула она.

— Лиза, я не…

— Заткнись! — крикнула она, и я осекся. Смех пропал мгновенно, будто кто-то повернул ручку громкости на ноль.

Она сжала кулаки, губы её дрожали.

— Лиза…

— Уходи! — её голос сорвался. — Немедленно уходи!

Я хотел сказать что-то ещё, но она отвернулась, и я увидел, как по её щеке, расчищая дорожку в муке, течёт слеза.

Меня словно ударили под дых.

— Уходи, Макар, — повторила она уже тихо, почти шёпотом. — Пожалуйста.

Я кивнул, развернулся и ушёл. Перелез через забор — не помню как. Очнулся уже на своей террасе.

Внутри всё кипело. Я прошёлся туда-сюда, раз десять, потом остановился у перил, вцепился в них так, что побелели костяшки.

— Кретин, — сказал я себе. — Идиот. Нашёлся клоун с шариками.

Я снова зашагал по террасе, пинал стулья, матерился сквозь зубы. Что я наделал? Хотел помочь — а сделал только хуже. Разбудил её, обсыпал мукой, рассмеялся… а она плакала.

Я подошёл к краю террасы и посмотрел в сторону её дома.

И встал, как вкопанный.

Она сидела на крыльце на корточках, всё в той же муке, и маленькой ложечкой, обычной чайной ложкой, аккуратно собирала рассыпанную муку и сахар в мисочки.

Не в ведро. Не совком. Ложечкой.

У меня в глазах потемнело.

Неужели всё настолько плохо? Она собирает муку с пола, потому что не может позволить себе купить новую? А я раздавил её пирожки, на которые ушла последняя…

Я резко отвернулся, чтобы не видеть. Но картина врезалась в память: её согнутая спина, белые руки, мисочка на коленях.

Надо что-то делать. Не просто муку подкладывать, а по-настоящему.

Днём, когда солнце поднялось высоко, я пошёл в магазин. Единственный на всю деревню — маленький, с облупившейся вывеской и скрипучей дверью.

Пешком пошёл специально, посмотреть, что из себя представляет эта деревенька.

Оказалось — ничего.

Дорога разбита в хлам, тротуаров нет, а там, где они когда-то были, ещё при советской власти, наверное, асфальт давно превратился в крошку и рассосался по обочинам.

Фонарные столбы... а где... фонарные столбы?? А нету!

Дома покосившиеся, заборы подпёрты палками, крыши кое-где шифером залатаны, кое-где — рубероидом и старыми вёдрами. У некоторых калитки вообще на соплях висят. Ни детских площадок, ни лавочек, ни клумб. Грядки с картошкой вплотную к дороге, чтобы каждый квадратный метр использовать. И пыль. Везде пыль.

Я вдруг подумал: вот она, настоящая жизнь. Без глянца, без асфальта, без умных систем и мраморных полов. Люди здесь выживают. Каждый день. А я со своим особняком и дурацким забором — как пришелец с другой планеты. Прилетел, нагадил и улетел бы обратно в Москву, если бы…

Если бы не она.

Я вздохнул и толкнул скрипучую дверь.

Вера Петровна стояла за прилавком, перебирала какие-то квитанции.

— Здравствуйте, — сказал я, беря с полки бутылку воды и пачку печенья, чтобы не идти с пустыми руками.

— Здравствуй, Макар, — кивнула она без особого энтузиазма. — Чего-то ещё?

— Скажите, а в деревне есть работа? — спросил я, стараясь, чтобы голос звучал равнодушно. — Ну, может, кто-то ищет сотрудников?

Вера Петровна подняла на меня внимательные глаза.

— Это ты для кого интересуешься? Для себя?

— Нет, для… знакомой.

— Ага, — она хмыкнула и покачала головой. — Работы у нас нет. Ни для кого. Молодёжь разъехалась, старики доживают. А Лизка Ковалёва, да Валька Кузнецова, подружка её, одни из тех немногих, кто остался. И не потому, что не хотели уезжать, а потому, что некуда. Ну Валька-то замуж выскочила, мужик ейный в райцентре работает, за сто километров отсюда, а она по огороду. А Лизка одна, как берёзка в поле.

Я промолчал, делая вид, что изучаю этикетку на печенье.

— Уж больно скандальная она, — пробубнел, больше для того, чтобы хоть что-то сказать.

— Она, знаешь, не всегда такой колючей была, — продолжила Вера Петровна, вздыхая. — Весёлая девчонка была, общительная. Даже жених у неё был года два назад. Из райцентра парень, Димой звали. Симпатичный, улыбчивый, девки все завидовали. Они свадьбу планировали, даже дату назначили. А он… — старушка махнула рукой. — Игроманом оказался. В онлайн-казино всё спустил, и не только своё.

— И что? — спросил я, хотя уже догадывался.

— А то, что когда Лиза на работе была, он собрал всё, что смог: серьги её мамины, два колечка бабушкиных, телевизор, деньги, что в шкатулке лежали, — и сгинул. Ни адреса, ни номера. Как в воду канул. А Лиза приходит с работы — пустой дом. Даже холодильник пустой — он и продукты вынес, сволочь.

У меня сжались зубы.

— А работа у неё была? — спросил я, стараясь говорить спокойно.

— Была. Бухгалтером в частной фирме, в райцентре. Небольшая такая фирмочка, грузоперевозками занимались. Только через полгода после той истории фирма закрылась, хозяин в банкротство ушёл. И осталась Лиза без всего: без жениха, без сбережений, без работы. Вернулась сюда, в материн дом. Вот и живёт. Пирожки печёт, огород растит.

Вера Петровна замолчала, и в тишине стало слышно, как за окном жужжит муха.

— Она не говорила, что у неё были такие… обстоятельства, — сказал я.

— А она не говорит. Гордая. И не жалуется никогда, — старушка вздохнула. — Ты её не обижай, Макар. И так девке досталось.

Я кивнул, положил деньги на прилавок и вышел.

Стоял на улице, смотрел на покосившиеся дома, на пыльную дорогу, на горы вдали.

Так вот почему она так отчаянно сражается за свой огород. Вот почему каждая упавшая ложка муки — трагедия. И вот почему мои дурацкие попытки помочь только ранят.

Но что-то же можно с этим звездецом сделать?