Глава 42

Из роддома нас дочкой забирал папа. Прилетел специально к этому сроку. И я была очень рада, потому что так получилось, что сделать это больше было некому.

Юра снова оказался в госпитале. Мне, как всегда, никто ничего не рассказывал. Берегли. До родов оставалась всего несколько дней и я лежала в больнице, готовилась к ним. Ирина Павловна сразу предупреждала, что о естественных родах не могло быть и речи. Только кесарево.

Я успела один раз немного поговорить с ним по видеосвязи. Юрка смеялся, успокаивал меня, сожалел, что так не вовремя снова загремел на больничную койку и не может встретить нас Юленькой, как обещал.

Что с ним случилось, я не знала, у него появилась личная жизнь и девушка. Виделись мы сейчас гораздо реже.

Юра сказал, что подрался. Синяки и ссадины на его лице говорили о том же, но меня беспокоило, что он снова лежал. Не сидел во время разговора со мной, не стоял, а малоподвижно лежал на больничной кровати, словно снова был скован медицинским корсетом или гипсом. Даже телефон перед ним, пока мы болтали, держал кто-то другой. Я поняла это по мелькнувшим на экране женским пальцам с аккуратным маникюром. Медсестра?

Юра уверял, что всё нормально, что его просто немного помяли в драке, что через недельку будет бегать и обязательно приедет к нам с Юленькой, но я ему не верила и ревела. От страха за него, от жалости, от беспомощности и невозможности рвануть к другу прямо сейчас.

Эль тоже не смогла приехать за мной на выписку. Алиска подхватила в детском саду ветрянку, и сейчас они сидели в квартире на строгом карантине.

Миша…Я очень редко получала от него весточки. Где они и что происходит, узнавали из новостей. Я даже не надеялась, что он приедет, каким-то образом вырвется, чтобы встретить нас из роддома, посмотреть на дочь. Было обидно за себя, за Юленьку, но такова жизнь семей военных. Нам с дочкой оставалось только ждать.

Ирина Павловна успокоила, что нас с малышкой встретит и отвезёт домой Леонид Матвеевич. Что не придётся тащиться с новорождённым ребёнком и ещё сильно болящим швом от кесарева в такси. Это немного успокаивало, но всё равно было грустно. Очень хотелось, чтобы в такой момент рядом были самые близкие люди. Миша.

Приезд папы был приятным и своевременным сюрпризом. В последние месяцы мы часто созванивались. Отец был в курсе всех моих событий, связанных с беременностью и предстоящими родами, и подгадал отпуск ровно к нашей с Юленькой выписке. Ждал нас на крыльце роддома с цветами, такой счастливый, улыбающийся, помолодевший лет на десять.

Квартира к нашему возвращению домой сияла чистотой, даже шторы были перестираны и старая хрустальная люстра, которой бабушка очень гордилась, сверкала всеми своими тысячами граней. В холодильнике нас ждал куриный бульон и плов.

— Ангелина, дочка, может компот тебе сварить? Или лучше морс сделать? — папа осторожно заглянул в комнату, предварительно постучав в дверь.

Мы с доченькой лежали на моей кровати. Я только что покормила её и теперь малышка сладко посапывала рядом, а я любовалась ей. Такой крошечной, беленькой, красивой. В сотый раз рассматривала и пыталась понять, на кого она больше похожа. На меня или на Мишу.

— Пап, ну что ты суетишься? — оторвала взгляд от малышки и улыбнулась отцу. Он был очень забавным в этом бабушкином кухонном фартуке с голубыми розочками, повязанным поверх домашних брюк и футболки. — Я не голодная.

— Я слышал, чтобы молоко прибывало, женщинам нужно пить много жидкости. — отец осторожно присел на другой край кровати и с любовью разглядывал внучку. — Юленьку нужно хорошо кормить, чтобы росла крепкой и здоровой. И тебе сил набираться. Вон бледная какая. А в морсе витамины.

— Папка, ты сейчас так на бабушку похож! — меня разбирал смех. Так странно и непривычно выглядел отец. Красивый, моложавый, подтянутый и холёный мужчина выступал в роли курочки-наседки. Не помнила его таким.

Никогда не видела колдующим у плиты, и ловко управляющимся с кастрюлями, сковородками и кухонными ножами. Оказывается, папа умеет прекрасно готовить. И гладить бельё. Заправлять и запускать стиральную машину. И развешивать детские вещички на сушилку. А главное, делает это с присущим ему энтузиазмом и с большим удовольствием. Даже шваброй машет, как заядлая домработница.

— А я и есть дедушка. — озорно подмигнул мне и осторожно, чтобы не разбудить малютку, погладил одним пальчиком внучкину ножку. — Я так счастлив, теперь у меня две Снежинки. Ты и Юленька.

— Да какой ты дедушка, пап! — я потянулась и потрепала отца за руку. — Тебе самому ещё можно детей заводить. Можете родить с женой мне братиков или сестричек. Жена у тебя молодая, а ты у меня просто огонь! Тебя и дедом язык не поворачивается назвать.

Отец вдруг смутился.

— Что же, дети у меня будут младше внуков?

— И что? Будут дружить.

— Знаешь… — отец запнулся и растерянно потёр пятернёй затылок. Я ахнула в догадке.

— У вас будет ребёнок⁈

Отец смущённо улыбался. Довольный, счастливый и немного растерянный.

— Не знал, как преподнести тебе новость.

Моё сердце переполнилось нежностью, любовью, благодарностью к отцу. Счастьем. Таким огромным и ярким, что оно уже не помещалось внутри, вырывалось наружу, желая заполнить собой весь мир.

— Папа, я так рада за тебя, за вас! Это замечательная новость! Папка! — не выдержала и, потянувшись к нему, крепко обняла. Уткнулась в шею, вдруг заплакала. От радости за него, за себя.

— Ну что ты, что… — растерянно гладил меня по спине. — Ангелочек, не плачь.

— Я так рада, пап. — шмыгнула носом и подняла лицо. — Кто будет, вы уже знаете? А когда? А рожать где будете? Здесь? Там?

Вопросы созревали быстрее, чем я успевала их озвучить.

— Мальчишка, сын. — ох уж эта мужская гордость, она просто сочилась в голосе отца. — Ждём в октябре. Лида решила рожать в Австралии. Не рисковать с перелётами. Она знаешь, тоже не девочка уже, и беременность непростая. Даже на сохранение два раза попадали.

— Всё хорошо будет, пап. Ты заслуживаешь счастья. Ты у меня замечательный. — гладила его по напряжённым плечам.

— Все заслуживают счастья, Снежинка. А Лида моя особенно. Она столько лет любила меня дурака, а я…

— А ты?

— А я горем своим упивался, захлёбывался виной перед твоей мамой, смаковал страдания. Самобичеванием занимался. — Отец опустил голову, осуждающе цокнул языком. — Такой дурак. Считал, что наш с Лидой брак по расчёту. Обоюдно выгодный. А она любила, и все эти годы терпела мою холодность.

— Разве ты виноват в маминой смерти? Это болезнь, она её убила.

— Я оставил её, отпустил умирать в одиночестве.

— Пап, не ты её бросил, она сама ушла. Потому что очень любила тебя. И меня. Хотела побыть со мной напоследок. И твою жизнь и мечту не рушить. Мама сама приняла такое решение.

— Всё так, дочка, только… — прищурился, отведя взгляд. Лицо исказила судорога. Больно ему, до сих пор больно.

— Мама не была в одиночестве. И когда умирала, рядом с ней были родные.

— Знаю, дочь, знаю. Только не легче мне от этого. И я столько лет мучаюсь виной. И Лиду мучил.

— Ты должен простить себя. Без этого не стать счастливым. Сейчас у вас всё хорошо. Ты скоро снова станешь отцом.

Это было немного странно и непривычно вот так вот говорить с ним. Не как маленькая дочка с отцом, а как взрослые люди. На равных.

— Я-то — да. А вот то, что ты уже стала мамой очень необычно для меня. Трудно смириться с мыслью, что моя маленькая, любимая Снежинка уже замужем и родила свою дочку.

Мы засмеялись, но тихо, чтобы не потревожить Юленьку. Только малышке было всё равно, она спала, раскинув ручки и сжав крошечные пальчики в кулачки.

— Прости, наверное, дело не моё и я лезу в твою жизнь, но что у вас с мужем, дочь? Почему живёшь одна в бабушкиной квартире? Вы развелись? Он обижал тебя? — отец положил руку на мою макушку и поцеловал в висок.

В груди трепыхнулась застаревшая боль. Далёкая теперь, кажется даже ставшей уже не такой важной, забывающаяся.

— Я совсем запуталась, пап. Я люблю его, понимаешь, очень люблю. Миша замечательный! Добрый, сильный, внимательный. И тоже любит меня. Но это так больно. Его измена. Как жить с этим?

Я говорила и говорила, рассказывала отцу всё, что случилось. Меня словно прорвало. Наверное, он был единственным человеком, кому я смогла излить свою душу, боль, сомнения. Единственным, кто мог понять, простить, принять мою подлость и мою боль. Папа слушал молча, только гладил по голове, успокаивая и утешая. В конце вытер слёзы с моих щёк и поцеловал в лоб.

— Ты ни в чём не виновата, дочь. Не терзайся. Ты сделала всё, чтобы защитить сама себя, раз этого не смог сделать твой Мишка. Ты у меня сильная, честная. Я так горжусь тобой! И люблю. — обнял крепко-крепко, прижал к груди. — Очень люблю!

Я громко всхлипнула, но тут же прикрыла рот ладонью, чтобы не разбудить Юлю.

— Любишь его? — отстранился и заглянул мне в лицо. Сколько отцовской любви и нежности было в его глазах! Я зажмурилась, не в силах вынести этих эмоций. Судорожно вздохнула и кивнула.

— Ты сказала, что я должен простить сам себя, чтобы снова стать счастливым. У нас с твоей мамой нет второго шанса, а у вас с Мишей есть. Вы оба живы и здоровы. Есть, ради чего и кого жить и любить. Вот и ты прости его и себя. И будь счастливой. Оставь всё, что произошло позади. Идите дальше. У того, кто живёт прошлым, нет будущего, дочь.

Я снова положила голову на отцовское плечо. Как хорошо. Сейчас я испытывала огромное облегчение оттого, что смогла, наконец, поговорить с кем-то о мучающей меня боли, о своей неуверенности и сомнениях. О моей безграничной любви к мужу.

Может, действительно хватит прятаться и закрываться от правды. Пора посмотреть ей в лицо.

Мне недостаточно того, чтобы Миша просто приходил повидаться с нашей дочкой. Я хочу, чтобы он был рядом. Всегда. Я люблю его и устала обижаться. Давно готова попробовать всё начать сначала. С той самой ночи, перед его отъездом.

Я люблю Мишу и мне сложно представить свою жизнь без него. Нашу с Юленькой жизнь. Я хочу быть с ним. Любить и быть любимой.

Мы сидели притихшие, усталые и что же время свободные и легкие, освободившие свои души от гнетущих нас сомнений, боли и вины. Молча любовались моей доченькой и сердца переполнялись нежностью, тихим счастьем и любовью.

Подняла голову и посмотрела в задумчивое лицо отца.

— Пап, поможешь мне?