Глава 13

Глава 13

Я возвращаюсь в особняк в начале десятого. Встреча затянулась — идиоты, которые не умеют считать свои убытки, обсуждали очевидное три часа. Я устал. Зол. Готов просто рухнуть в кресло с виски и не думать ни о чём.

Но когда захожу в кабинет, понимаю: что-то не так.

Сначала не могу понять, что именно. Всё на своих местах. Сканер тихо дремлет в углу. Стол Яны завален бумагами — она работала, не ленилась. Мой стол — ноутбук закрыт, ручки в подставке, порядок.

И всё же.

Я подхожу к своему креслу. Останавливаюсь. Всматриваюсь.

Кресло сдвинуто. Ненамного. На пару сантиметров влево и чуть дальше от стола. Я сажусь в него каждый день. Я знаю, как оно стоит. Я знаю каждое своё движение, каждую привычку.

В кресле сидели.

Я открываю ноутбук. Экран загорается. Браузер закрыт. Мессенджер не мигает. Всё чисто.

Слишком чисто.

Я щёлкаю историю. Удалена. Не полностью — она не настолько умна. Или настолько неопытна. Остались хвосты. Посещения. Временные метки.

Три часа дня. Я уехал в два.

Моё лицо каменеет. Челюсть сводит.

Я закрываю ноутбук. Выхожу из кабинета. Иду к лестнице. Не спеша. Каждый шаг — как удар сердца. Гулкий. Тяжёлый.

Она в своей комнате. Свет горит. Из-под двери — полоска теплого света. Я не стучу. Открываю.

Она только из душа.

Стоит посреди комнаты, вытирая волосы полотенцем. На ней ничего, кроме такого же полотенца — белого, пушистого, обёрнутого вокруг ее гибкой фигуры. Влажные пряди прилипают к шее, к плечам. Кожа ещё розовая от горячей воды.

Она вздрагивает. Роняет полотенце для волос. Оно падает на пол мягким бесшумным комком.

— Ты… — её голос срывается. — Ты не стучишься?!

Я закрываю за собой дверь. Прислоняюсь к ней спиной. Не подхожу. Не двигаюсь.

— Ты рылась в моём компьютере?

Она бледнеет.

Я вижу это. Как краска отливает от её щёк. Как зрачки расширяются. Как она непроизвольно прижимает полотенце к груди, хотя оно и так держится.

— Я… — она сглатывает. — Я не…

— Не ври, — мой голос тихий. Спокойный. Таким голосом я говорю, когда внутри всё кипит. — Я знаю. История не до конца удалена. Ты была неаккуратна.

Она молчит. Смотрит на меня. В её глазах — страх. Настоящий. Тот, который она обычно прячет за злостью. Сейчас злости нет. Есть паника.

— Я… просто скучала, — выдавливает она. — Сканер залип, и я…

— И ты решила почитать мою переписку?

Её лицо заливается краской. Потом снова бледнеет.

— Я случайно…

Я отхожу от двери. Делаю шаг к ней. Она отступает. Спиной упирается в стену. Полотенце сползает на сантиметр. Она хватает его рукой, придерживает.

Я делаю ещё шаг. Теперь между нами полметра. Я чувствую запах её шампуня — моего, кедрового. Смесь её кожи и моего запаха. Это сводит с ума.

— За эту провинность, — говорю я, и каждое слово выходит как выдох, — ты отработаешь.

Она смотрит на меня снизу вверх. Мятежно. В глазах загорается знакомая искра — та самая, которая не даёт ей сломаться до конца. Но я вижу: она боится. Руки дрожат. Дыхание сбитое, частое.

— Что ты сделаешь? — шепчет она.

Вместо ответа я наступаю.

Прижимаю её к стене. Не грубо — жёстко. Одной рукой — над её плечом, второй — у бедра. Не касаюсь. Почти. Между нашими телами — воздух. Тонкий, горячий, почти несуществующий слой.

Она не дышит.

Я смотрю на её губы. Полуоткрытые. Влажные. Так близко — достаточно наклониться. Я чувствую тепло её тела сквозь этот жалкий сантиметр. Слышу, как колотится её сердце — или это моё?

— Ты перешла черту, — говорю почти шёпотом. — Границы были очерчены. Ты их нарушила.

— Ты… ты не говорил, что нельзя… — хватается за жалкую соломинку.

Её глаза мечутся по моему лицу. Страх. Вызов. Что-то ещё. Тёмное, запретное. То, что я вижу в себе, когда смотрю в зеркало.

Я наклоняюсь ещё ближе. Наши губы в паре сантиметров. Она задерживает дыхание. Я тоже.

Один миллиметр. Один — и я сорвусь. Впечатаюсь в её губы. Разорву это полотенце. Забуду, кто я. Кто она. Какие между нами долги и правила.

Время останавливается.

Я смотрю в её глаза. Карие, расширенные, с крошечными искрами золота в глубине.

Мои пальцы сжимаются в кулак у её бедра. Я не касаюсь. Я запрещаю себе касаться.

Резко отстраняюсь.

Шаг назад. Ещё один. Третий.

Она остаётся у стены, прижатая к ней не мной — собственным страхом. Полотенце почти сползло. Она машинально хватает его, прижимает к груди.

— Завтра, — говорю я, и голос звучит хрипло, чужеродно. — В восемь утра. Будешь мыть все окна в доме. Снаружи. Голыми руками и ведром воды. Никаких тряпок.

— Но… — она пытается возразить, но голос сечёт.

— За каждое грязное пятно — плюс тысяча к долгу. За каждое слово возражения — ещё тысяча.

Она сжимает губы. Смотрит на меня с ненавистью. Но молчит.

Я открываю дверь. На пороге оборачиваюсь.

— И больше никогда, — говорю я, — никогда не лезь в мои вещи. Следующий раз я не остановлюсь.

Она вздрагивает. Понимает.

Я выхожу. Закрываю дверь. Торопливо шагаю по коридору, только бы убраться подальше от ее голого мокрого тела.

В груди — пожар. В штанах — тесно. В голове — её лицо, её губы в сантиметре от моих, запах мокрой кожи, её испуганный, мятежный взгляд.

Я иду в свой кабинет. Наливаю пойло. Полстакана. Выпиваю залпом.

Не помогает.

Сажусь в кресло — то самое, которое она сдвинула. Закрываю глаза.

Окна. Завтра она будет мыть окна. Снаружи. В одной футболке, наверное. Мокрой. Прилипающей к телу.

Я открываю глаза. Смотрю в потолок.

— Ты влип, Добрыня, — говорю сам себе. — Влип по самые помидоры.

Но голос звучит не как предупреждение. Как обещание. Себе. Ей. Этой войне, которая только начинается. Исход которой уже не так важен, как сам процесс.

Я беру телефон. Пишу Глебу:

«Завтра к восьми подготовить ведро, тряпки, лестницу. Для Яны. Окна снаружи».

Глеб отвечает через минуту:

«Понял, босс».

Я убираю телефон. Откидываюсь в кресле.

— Отработаешь, Должница, — шепчу в темноту кабинета. — Отработаешь.

И почти слышу как она огрызается сквозь стены, этажи, сантиметры воздуха, которые нас разделяют.

«Пошёл ты, придурок».

Улыбаюсь. Впервые за сегодня. Волчьей, тёмной улыбкой.