Глава 14

Глава 14

Утро начинается с ненависти.

Я просыпаюсь в семь, и первая мысль — о нём. О том, как он стоял в сантиметре от меня вчера. Как смотрел на мои губы. Как дышал — тяжело, горячо. Как отстранился, будто обжёгся.

А потом приказал мыть окна.

Голыми руками.

Ублюдок.

Я спускаюсь вниз в своей старой футболке и джинсах. На кухне — кофе, круассан, записка от Глеба: «Всё у чёрного входа».

Ни «доброе утро». Ни «пожалуйста». Этот дом вообще не знает вежливых слов.

Выхожу на улицу. Утро свежее, ещё не жаркое. На земле — роса. У чёрного входа стоит ведро с водой, лестница и… никаких тряпок. Он серьёзно.

Я смотрю на это ведро, на лестницу, на дом с его огромными панорамными окнами. Их штук двадцать. Не меньше. Некоторые — на втором этаже. Туда без лестницы не добраться.

— Тварь, — шепчу я. — Какая же ты тварь.

Но спорить бесполезно. Он не тот человек, которого можно переубедить. Я это уже поняла.

Решаю начать с нижних окон. Макаю ладонь в воду, она холодная, пальцы немеют. Понимаю, что тряпка мне всё-таки нужна. Но где её взять? И тут взгляд падает на коробку, которая стоит у чёрного входа. Вчера привезли что-то из химчистки. Я открываю её.

Рубашки. Белые, дорогие, в прозрачных пакетах. На каждом дорогущий лейбл.

Улыбка расползается на моём лице сама собой. Широкая. Злая. Бешеная.

— Ну что, хозяин, — бормочу я, доставая одну рубашку из пакета. — Ты сказал — без тряпок. Армани — не тряпка. А приличная одежда.

Я сдираю пакет, комкаю белоснежный шёлк и макаю в ведро с грязной водой.

Какое же это наслаждение.

Я тру стекло его рубашкой. Дорогой, безупречной, пахнущей чем-то свежим и богатым. Провожу ею по стеклу, и мыльная пена смешивается с грязью. Рубашка становится серой, мокрой, жалкой.

— Отрабатывай, — шепчу я, передразнивая его голос. — Отрабатывай, Должница.

Я уже заканчиваю третье окно, когда слышу, как подъезжает машина. Потом шаги за спиной. Тяжёлые. Быстрые. Я не оборачиваюсь, но знаю — это он. Чувствую затылком.

— Что это, — голос низкий, рычащий, — за фокусы?

Я медленно поворачиваюсь. В руке — его рубашка, мокрая, серая, в разводах грязи. На лице — самая невинная улыбка, на которую я способна.

— Ты сказал — никаких тряпок, — говорю я, пожимая плечами. — Армани — не тряпка. А приличная одежда. Вот я и использую приличную одежду для приличной работы.

Он смотрит на рубашку. Потом на меня. Его челюсть сводит. Жилы на шее напрягаются. Глаза — два куска льда, которые вот-вот треснут.

— Сорок косарей, — цедит он сквозь зубы.

— О, — я прикладываю свободную руку к груди. — Прости, я не знала. Как неловко вышло…

Он делает шаг ко мне. Я не отступаю. Стою, сжимая в пальцах эту мокрую тряпку, которая ещё час назад была предметом роскоши. Готовлюсь заехать по его роже этой ветошью.

— Ты… — он замирает, подбирая слово. — Невыносима.

— Спасибо, — улыбаюсь я. — Ты сегодня прямо рассыпаешься в комплиментах.

Он смотрит на меня долгим взглядом. Я вижу, как он борется с собой. Как хочет сорваться, закричать, схватить меня за плечи и трясти. Но он не позволяет себе. Вместо этого он просто разворачивается и уходит. Быстро. Чеканным шагом.

Я смотрю ему вслед. Внутри — торжество. Маленькая, но победа.

Я заканчиваю мыть окна через три часа. Руки красные, опухшие от воды. Спина затекла. Но дом сияет. Стекла блестят на солнце. И я знаю — ни одно из них не грязное.

Его рубашка превратилась в тряпку, которую не жалко выбросить. Я швыряю её в мусорный бак у чёрного входа. С чувством выполненного долга.

Поднимаюсь в свою комнату. Мечтаю об одном — душ. Горячий. Долгий. Чтобы смыть с себя эту воду, эту грязь, этот день.

Захожу.

И замираю.

На моей кровати — он.

Сидит на краю, сложив руки на груди. Рядом — стопка чёрной ткани. Его лицо непроницаемо. Но в глазах — всё ещё тот лёд с примесью злости.

— Ты… — начинаю я, но он перебивает.

— Закрой дверь.

Я закрываю. Потому что спорить нет сил. Потому что любопытно.

Он встаёт. Кивает на черную стопку шмоток, и я вижу…

Платье. Чёрное. Длинное. С длинными рукавами. Высокий воротник. Никакого выреза. Никакой формы. Мешок. Настоящий мешок, в который одевают послушниц в монастыре перед постригом.

— Что это? — мой голос сечёт от возмущения.

— Твоя рабочая одежда, — говорит он спокойно. — Через час у меня гости. Ты будешь прислуживать.

— В этом?! — я хватаю платье, поднимаю над головой. Оно висит бесформенной тряпкой. — Это же… это же мешок! Ты собрался поиграть в ролевые игры? Кто я? Святой отец или монашка?

Он молчит. Смотрит.

— Хот нет, даже у монашек одежда более развязная, чем это убожество! — продолжаю я, тряся платьем. — Там хоть воротник открытый! А это… это…

— Это презентабельно, — перебивает он. — И закрыто. Всё, что нужно.

— Для кого? Для твоих гостей? Боишься, что они позарятся на твою должницу?

— Боюсь, — он делает шаг ко мне, — что ты выкинешь что-нибудь, что заставит меня пожалеть о том, что я до сих пор тебя не убил.

Я смотрю на него. Внутри закипает знакомая злость.

— И не вздумай выкинуть что-нибудь, — продолжает он, наступая.

— А что ты сделаешь? — я вздёргиваю подбородок. — Убьёшь? Увеличишь долг? Или снова заставишь мыть окна твоими рубашками?

— Яна. — Он произносит моё имя так, что у меня мурашки бегут по спине. Предупреждение. Последнее. — Я тебя предупредил, — его голос становится тише, опаснее. — Только попробуй.

И он тычет пальцем мне в грудь.

Не больно. Но весомо. Как клеймо. Я смотрю вниз, на его палец, упирающийся в мою ключицу. Потом поднимаю взгляд на него.

— Убери палец, — говорю я тихо.

— Выполни приказ, — отвечает он.

Мы смотрим друг на друга. Секунду. Две. Три.

Он убирает руку первым. Разворачивается. Идёт к двери.

— Через час, — бросает через плечо. — Будешь готова. Иначе…

Он не заканчивает. Закрывает дверь.

Я стою посреди комнаты. Смотрю на чёрный мешок на кровати. Потом на дверь, за которой он только что исчез.

— Только попробую, — шепчу я, сжимая ткань так, что костяшки белеют. — Обязательно попробую, урод.

Но внутри — холодок. Не страх. Ожидание. Что будет, если я действительно перейду черту? Что он сделает? И почему меня это… возбуждает?

Я смотрю на часы. Час. У меня есть час, чтобы придумать, как испортить ему вечер.

Надеваю мешок.

Он сидит идеально. Как и задумано — никаких изгибов, никаких намёков. Я выгляжу как горничная из викторианского романа. Скучная. Безликая. Незаметная.

Смотрю в зеркало.

— Прислуга, — говорю своему отражению. — Просто прислуга.

Но в глазах — тот самый огонь. Который не спрятать ни под каким мешком.

— Посмотрим, Добрыня, — шепчу я. — Посмотрим, кто кого.

Спускаюсь вниз. Он уже в холле, поправляет галстук перед зеркалом. Оборачивается. Смотрит на меня.

— Обувь, — говорит коротко. — Там, у двери.

Я смотрю. Туфли. Чёрные, закрытые, на низком каблуке. Удобные. Безопасные. Скучные.

Обуваюсь. Смотрю на него.

— Доволен? — издевательски кручусь. Показательно наглею.

Его взгляд темнеет. Он подходит ко мне. Близко. Очень близко. Я чувствую его запах, его тепло, его злость.

— Только попробуй, Яна, — шепчет он. — И ты пожалеешь.

В его глазах мелькает что-то. Что-то пугающее и заводящее… А потом исчезает.

Он отстраняется. Звонок в дверь.

Гости.

Я выпрямляю спину. Мешок висит на мне, как униформа. Но внутри — броня. Моя злость. Мой вызов. Моя маленькая, тлеющая война.

— Приступай, — бросает он, открывая дверь.

Я делаю шаг вперёд. В этот дом. В этот вечер. В эту игру, правила которой он пытается диктовать.

Но я их не принимаю. Никогда не принимала.

И сейчас не приму.