Глава 15

Глава 15

Она приходит ровно в восемь. Дорогая. Наглая. С ногами, которые начинаются от ушей, и платьем, которое заканчивается намного выше, чем следовало бы. Алина. Или Кристина. Я забыл её имя сразу, как набрал номер. Такие не запоминаются. Я не должен был приглашать ее домой, обычно такие встречи проходят на нейтральной территории в отеле или в борделе, но сегодня цель иная. Не просто сброс напряжения.

— Добрыня, милый, — она чмокает меня в щёку, оставляя след помады. — Какой красивый дом. Почему ты не приглашал меня сюда раньше?

— Я тоже рад тебя видеть, — отзываюсь уклончиво. — Идем, — провожаю ее в гостиную, где уже накрыт стол. Она улыбается. Идём в гостиную, я выдвигаю для нее стул, она садится, показательно закидывает ногу на ногу. Платье задирается ещё выше. Она не против. Она вся — сплошное предложение.

Я звоню в колокольчик.

Входит Яна.

В этом чёрном мешке, который я велел ей надеть. Закрытая с ног до головы. Волосы убраны. Лицо — каменная маска. Но глаза... глаза горят. Если бы она умела метать молнии, я бы уже превратился в пепел.

Я смотрю на неё. Она смотрит на меня.

Война продолжается.

Я демонстративно киваю, давая знак подавать блюда. Она поджимает губы и уходит.

— А это кто? — гостья замечает её. Смотрит с ленивым любопытством, как на экзотическое животное. — Твоя прислуга?

— Что-то вроде того, — отвечаю, откидываясь на спинку стула. В гостиной сумрак, на столе зажжены свечи, обстановка показательно интимная. И мне не терпится приступить к основному блюду.

— Мило, — гостья наклоняет голову. — Где ты нашёл такую мышь?

В гостиную входит Яна с подносом. Останавливается около стола, ставит тарелку сначала гостье, потом подходит ко мне. Шанс, что она не слышала последнюю фразу, равен нолю, но от этого моя кровь лишь вскипает от азарта.

— Грызла моё зерно в сарае, — говорю я спокойно. — Пришлось приструнить.

Я чувствую, как Яна замирает на секунду. Воздух в комнате становится плотнее. Гостья смеётся. Звонко, наигранно.

— Вино, — приказываю коротко.

Яна подходит к столу. Берёт бутылку. Наливает в бокал гостье. Руки не дрожат. Она держится. Молодец. Но я вижу — это стоит ей усилий.

Я изучаю Яну из-под опущенных ресниц. Её лицо медленно покрывается пятнами от злости. Челюсть сжата. Она наполнила бокал гостьи и сейчас подходит с бутылкой ко мне. Касается горлышка бокала. Красная жидкость льется как кровь. И внезапно тонкие пальцы дрогнули. Я будто в замедленной съемке наблюдаю, как бокал кренится и выплескивается прямо на мою рубашку.

Белая ткань мгновенно впитывает красное пятно. Холодное. Липкое. Оно расползается по груди, как позорное клеймо.

— Ой, — голос Яны притворно-испуганный, с нотками издевательства. — Простите, ради бога. Я такая неуклюжая.

Она не смотрит на меня. Но я готов поклясться, в её глазах — торжество.

— Простите, что испортила вечер, — продолжает сбивчиво. — Я сейчас же всё уберу.

Ударяет рукой с салфеткой мне в грудь до ощутимой боли, делая вид, что промокает рубашку.

— Мне так неловко. Он так ждал вас, — обращается к гостье, — даже заставил меня перемыть все окна в доме голыми руками.

Смотрит на гостью. Та переводит взгляд с Яны на меня. Не понимает, что происходит. Но чувствует — что-то не так.

— Надеюсь, вы меня не уволите, — Яна изображает раскаянье. И надо отдать ей должное, актриса из нее в этот раз отменная. — Рубашка, кажется, дорогая. Уже вторая за сегодня.

Я поднимаю на нее взгляд. Она стоит спиной к гостье, и та не видит ее лица.

Яна улыбается. Открыто. Нагло.

Я скриплю зубами.

Внутри всё закипает. Ярость — белая, горячая. Она поднимается из груди, заливает мозг, стирает всё, кроме одного желания.

Содрать с неё этот чёрный мешок.

Разорвать ткань, которая прячет её тело.

Прижать её к полу — прямо здесь, в гостиной, на этом ковре, при этой полуголой девице, которая для меня теперь пустое место.

Запустить руки в её волосы, растрепать этот дурацкий пучок. Смотреть, как рассыпаются тёмные пряди. Чувствовать её дыхание на своей шее. Слышать, как она стонет — не от страха, не от боли.

Я хочу её.

Прямо сейчас.

И мне плевать на свидетельницу.

— Я переоденусь, — говорю, резко поднимаясь. Голос ровный, но внутри всё кипит. Гостья встает следом.

— Я с тобой… — её голос сладкий, как сироп. — А ты пока убери тут всё, мышь...

Уверен, от такого обращения Яна в бешенстве.

Я не вмешиваюсь, не отвечаю. Мне всё равно. Надо убраться подальше, только бы не сорваться. Не вернуться в гостиную, не схватить Яну за волосы и не сделать то, о чём потом буду жалеть.

Или не жалеть.

Захожу в спальню. Гостья за мной.

— Ты так напряжен… — она ласково обвивает мою шею руками.

Мои мысли все еще о той, что осталась внизу, но я заставляю себя переключиться. Физически настраиваюсь на другую, ту что так охотно предлагает себя.

— Я помогу тебе расслабиться… — тянется ко мне, подставляя губы для поцелуя. И я целую её. Грубо. Жёстко. Она отвечает — профессионально, умело. Но я чувствую — не то. Не она.

Я закрываю глаза и представляю другие губы. Дерзкие. Кусачие. Которые шепчут «пошёл ты, придурок» вместо ласковых слов.

Платье гостьи падает на пол. Она обнажённая, красивая, идеальная. Я не смотрю.

Я снова закрываю глаза.

***

Я стою посреди гостиной и чувствую, как внутри закипает что-то чёрное, липкое. Я не должна ревновать. Добрыня — не мой. Он — хозяин. Кредитор. Тот, кто купил меня с потрохами. Он не имеет ко мне никакого отношения.

Но когда она пошла за ним, когда я увидела её довольную улыбку, меня ударило током. Прямо в грудь. Больно. Обидно. Стыдно.

Я убираю со стола. Свечи догорают. Тишина. Только мои шаги и звон посуды.

А потом я слышу.

Сверху. Из коридора.

Стоны.

Её стоны. Громкие, театральные, нарочитые. Такими стонут в порно, когда играют на камеру. "О да", "сильнее", "Добрыня, пожалуйста".

Я замираю с тарелкой в руках.

Меня тошнит.

И следом — ритмичные стуки. Изголовьем кровати о стену. Или чем-то другим. Неважно. Важно то, что я это слышу. Каждый удар отдаётся в моём позвоночнике.

Я ставлю тарелку на стол. Слишком громко. Звон бьёт по ушам.

Сверху стонут. Громче. Быстрее.

Я сжимаю кулаки. Ногти впиваются в ладони. Боль помогает не разреветься.

— Дура, — шепчу я себе. — Какая же ты дура.

Я не имею права ревновать. Я — должница. Я — прислуга. Я — мышь, которая грызла зерно в сарае. Так он сказал. Так она надо мной посмеялась.

А Добрыня? Он даже не поправил её. Он смотрел на меня и улыбался. Наслаждался моим унижением.

Сверху раздаётся особенно громкий стон.

Я выдыхаю.

Потом беру бутылку вина — ту, что они не допили. И марширую к себе в комнату.