Глава 16

Глава 16

Солнце только встаёт. Серое, молочное, ещё не успевшее набрать силу. А я уже на кухне.

Сама. В шесть утра.

Кофеварка шипит, выпуская пар, и этот звук — единственный в тишине дома. Я стою босиком на холодном кафеле, в своей старой футболке и тех самых лосинах, в которых он меня привёз. Волосы собраны в высокий, тугой пучок. Под глазами — круги. Я не спала. Опять.

Вчерашние стоны до сих пор в ушах. И её улыбка. И его молчание.

Кофе готов. Я наливаю чёрную, горькую, обжигающую порцию, руки дрожат. Пью маленькими глотками, глядя в окно на сад, который просыпается, на капли росы на листьях, на мир за этими стёклами, так тщательно мной отмытыми, который продолжает жить, пока я здесь гнию в золотой клетке.

— Ты? — сонный голос за спиной режет тишину, как нож.

Я не оборачиваюсь. Сжимаю кружку крепче.

— Я, — отвечаю коротко.

Он подходит ближе. Останавливается у противоположной стойки. Я чувствую его запах — сонный, смешанный с чем-то чужим, сладким, женским. Её духи. Или её крем. Или просто то, что осталось на его коже после вчерашнего.

Меня мутит.

— Ты рано, — он, кажется, удивлён. В его голосе нет обычной стали. Есть что-то... растерянное? Или мне кажется.

— Выспалась, — бросаю я, не глядя.

— Яна.

Моё имя в его устах звучит мягче, чем обычно. Не приказ. Не предупреждение. Почти вопрос. Я молчу.

— Посмотри на меня, — говорит он через паузу.

Я нехотя поворачиваюсь к нему, смотрю равнодушно.

— Кофе допью, — я делаю глоток. Обжигаю горло. Больно. Хорошо. — И пойду работать.

— Яна, — повторяет он. Уже твёрже.

Я ставлю кружку на столешницу. Он в трёх метрах. В одной белой рубашке, расстёгнутой на две пуговицы, в темных брюках, едва держащихся на его спортивных бедрах. Волосы чуть взлохмачены. Под глазами — тени. На щеке след от помады, на шее засос. Он тоже не спал. Но не из-за меня.

— Что? — спрашиваю я. Голос ровный. Пустой. Как вымороженный холодильник.

Он смотрит на меня. Долго. Изучающе. Как будто видит впервые. Или ищет что-то на моём лице, чего я туда не пускаю.

— Ты в порядке? — вопрос неожиданный. Не в его стиле.

— В полном, — я пожимаю плечом. — Кровать удобная. Кормят вкусно. Работа не пыльная. Чего ещё желать должнице?

Он хмурится.

— Ты злишься.

— Злюсь? — я кривлю губы в подобии улыбки. — С чего бы? Ты сдержал слово. Крыша, еда, безопасность. И развлечения у тебя дома, чтобы не скучать. Всё честно.

Его челюсть напрягается. Он понял. Про вчерашнее понял.

— Это было... — он замолкает. Подбирает слово. — Не твоё дело.

— Конечно, — киваю я. — Моё дело — окна мыть. И вино разливать. И слушать, как... — я обрываю себя. Не буду. Не стану опускаться до этого. — В общем, я пошла.

Я делаю шаг к двери.

— Стой.

Его рука обхватывает моё запястье. Не больно. Но крепко. Пальцы горячие. Я замираю.

— Говори, — приказывает он. Тихим, опасным голосом. — Что с тобой?

Я поднимаю на него глаза. Внутри всё кипит. Та самая чёрная, липкая ярость, что спасла меня под дождём, снова поднимается. Только теперь она холодная. Не взрыв. Ледник.

— Хорошо, — говорю я. — Хочешь — слушай.

Он молчит. Ждёт.

— Я хочу закончить свои дела как можно скорее. Перелопатить все твои бумаги. Просканировать каждый лист. Всё, что ты прикажешь. И оказаться на свободе.

— Ты и так свободна, — его голос звучит неуверенно. Он сам не верит в то, что говорит.

— Свободна? — я усмехаюсь. — Я — твоя вещь, Добрыня. Игрушка. Должница. Ты можешь забрать мой долг. Можешь забрать мои вещи. Можешь управлять мной, приказывать, наказывать.

Я делаю вдох. Глубокий. Горький.

— Но лишать меня достоинства ты права не имеешь.

Он смотрит на меня. Глаза широко открыты. В них — удивление. Настоящее. Не наигранное. Так смотрят на человека, которого считали простым, а он вдруг заговорил на языке, которого ты не ждал.

— Яна... — начинает он.

— Отпусти меня, — говорю я. — Пожалуйста.

«Пожалуйста». Я произнесла это слово. Впервые. Я, которая швыряла в него телефонами и называла придурком. Я, которая мыла окна его рубашками и мечтала его удавить. Я прошу. Не требую. Не огрызаюсь. Просто прошу.

Он отпускает мою руку.

Медленно. Как будто пальцы не слушаются.

Я выхожу из кухни. Спина прямая. Подбородок вверх. Каждый шаг — как по битому стеклу, но я не покажу ни боли, ни слабости. Ничего.

***

Я остаюсь на кухне один.

Смотрю на дверь, за которой она только что исчезла. Её кружка — недопитый кофе — остывает на столе. Я подхожу, касаюсь керамики пальцами. Хрупкая.

В голове — её голос. Спокойный, ровный, каждый звук — как удар молотка по ногтю.

«Ты можешь забрать мой долг. Можешь забрать мои вещи. Можешь управлять мной».

«Но лишать меня достоинства ты права не имеешь».

И это «пожалуйста». Чёрт возьми, это «пожалуйста», которое прозвучало как пощёчина. Не слабость. Ультиматум. Последняя граница, которую она провела.

Думал — у неё нет чувств. Только злость. Только вызов. Только ненависть.

Но сегодня утром я увидел другое. Боль. Обиду. И достоинство. Которое я едва не растоптал, а оно — выстояло.

— Чёрт, — шепчу я в пустоту кухни.

Беру её кружку, не допила. Кофе обжигает. Я делаю глоток. Горький, до дрожи горячий.

Но я допиваю.

Как наказание. Себе. За вчерашнее. За то, что не заметил, как перешёл черту.

Я ставлю кружку в мойку. Смотрю в окно на сад. Вспоминаю ее невинное лицо, когда она намывала эти окна. Как отжимала мою рубашку от Армани. И сегодня она холодная и замкнутая, совсем не такая.

— Прости, — говорю тихо.

В пустоту. В кофейную горечь. В утро, которое началось с того, что я впервые увидел её не как должницу. А как женщину. Которую ранил.

По-настоящему.

И мне, чёрт возьми, стыдно.

Я выхожу из кухни. Иду в кабинет. Сажусь за стол. Смотрю на её пустой стул напротив.

Сегодня она не придёт.

Я знаю.

И это правильно.

Потому что после таких слов, после такого взгляда... приближаться к ней — кощунство. Или безумие. Или и то, и другое.

Я открываю ноутбук. Пытаюсь работать. Но перед глазами — её лицо. Не злое. Не насмешливое. Просто... уставшее.

«Отпусти меня. Пожалуйста».

Я закрываю глаза.