Глава 17

Глава 17

Она не выходит из комнаты второй день.

Я знаю. Потому что считаю. Потому что каждый раз, проходя мимо её двери, замечаю, что тарелка с едой у порога остаётся нетронутой. Глеб приносит новую — уносит старую. Кофе остывает. Завтрак превращается в ужин. Ужин — в воспоминание.

Она не голодает. Она бастует.

И это бесит меня больше, чем если бы она снова швырнула в меня телефоном.

Я сижу в кабинете, смотрю в монитор, но вижу только её лицо. Вчерашнее. На кухне. С этим её «пожалуйста», которое прозвучало как приговор.

— Глеб, — говорю в интерком.

Он появляется через минуту. Бесшумный. Всегда готовый.

— Босс.

— Её машина. Где она?

Он молчит секунду. Переваривает вопрос. Машина. Яны. Та развалюха, которую мы бросили на развязке под дождём.

— На штрафстоянке, — отвечает аккуратно. — Я распорядился, чтобы её забрали. Но вы не давали указаний…

— Забери, — перебиваю. — В сервис. Полный ремонт. Всё, что нужно — замени. Чтобы как новая.

Глеб молчит. Дольше, чем обычно.

— Босс, — его голос спокойный, но я чувствую: он хочет спросить «зачем».

— Делай, что сказано.

Он кивает. Уходит.

Я остаюсь один.

И сам себя спрашиваю: зачем? Зачем чинить эту рухлядь, которую она даже не просила? Чтобы доказать ей, что я не монстр? Чтобы загладить вину за вчерашнее? Или чтобы… чтобы у неё был выбор?

Чёрт.

Я откидываюсь в кресле. Закрываю глаза.

«Отпусти меня. Пожалуйста».

Я не отпустил. Но дать ей что-то взамен… может, это снимет хоть часть тяжести, которая давит на грудь.

***

Три дня спустя Глеб докладывает:

— Машина готова. Пригнать сюда?

— Да.

Он уходит.

Через два часа я слышу из окна знакомый, но обновлённый звук мотора. Старая «Тойота», которую я помнил грязной, разбитой, хрипящей, въезжает на подъездную дорожку. Теперь она блестит. Чистая. Крашеная. Резина новая. Стекло заменено. Выглядит так, будто только с конвейера.

Я смотрю на неё из окна кабинета.

Глеб выходит из-за руля, огибает машину, осматривает. Качает головой. Я знаю, о чём он думает. «Босс спятил». И он почти прав.

Но он не знает того, что знаю я.

Эта машина — не просто железо. Это её свобода. Крошечная, ржавая, дырявая, но свобода. Тот мир, который я у неё забрал, когда посадил в свой «Бентли».

Я не могу её отпустить. Но я могу хотя бы вернуть ей этот кусочек.

***

Вечером.

Она всё ещё в комнате. Третий день. Тарелка с ужином стоит нетронутой. Я беру ключи от «Тойоты» — Глеб положил их на стойку в холле. Металл холодный. Тяжёлый. Я сжимаю их в кулаке и иду наверх.

Останавливаюсь у её двери.

Стучу. Один раз. Коротко.

— Яна.

Тишина.

— Я знаю, что ты там. Открой.

Молчание. Она не подойдёт. Я знаю. Она будет сидеть на кровати, обхватив колени, и смотреть в стену. Или в окно. Или сквозь меня.

Я толкаю дверь.

Не заперто.

Она сидит на подоконнике. Босиком. В той самой серой худи, которая была на ней в первый день. Волосы распущены, падают на лицо. Она не смотрит на меня. Смотрит в окно. На улицу. На мир, который ей не принадлежит.

Я захожу. Закрываю за собой дверь. Останавливаюсь в двух шагах.

— Твоя машина.

Она не реагирует. Только плечи напрягаются чуть заметно.

— Что с ней? — спрашивает без интереса.

— Внизу. У входа. Отремонтирована.

Она медленно поворачивает голову. Смотрит на меня. В её глазах — недоверие. Потом — подозрение.

— Зачем?

Я молчу. Сжимаю ключи в руке. Они впиваются в ладонь.

— Забирай, — говорю и протягиваю их ей.

Она смотрит на ключи. Потом на меня. Потом снова на ключи. Спрыгивает с подоконника. Подходит ко мне. Я чувствую запах её волос — мой шампунь, кедр, но под ним — она. Та самая, дикая, неуловимая нота.

— Я продолжу работу, — говорит она тихо. — А когда закончу, ты отпустишь меня. И я больше никогда не переступлю порог этого дома.

Она цепляет ключи из моей руки. Пальцы касаются моей ладони — холодные, тонкие. Удар тока. Или мне кажется.

Она отступает. Отворачивается. Идёт к двери.

— Яна, — останавливаю её.

Она замирает. Не оборачивается.

Молчание. Гулкое. Плотное.

Мне хочется сказать тысячи слов, но все они куда-то вылетели, оставив в голове пустоту и скребущее чувство, к которому привык за годы пока жил один. Яна читает мои мысли. Считывает мое молчание. А потом молча кивает и уходит.

Я остаюсь в пустой комнате. Пахнет ею. И тишиной. И всем тем, что я не могу, не умею, не хочу себе признавать.

Я выхожу в коридор. Спускаюсь вниз. Подхожу к окну.

Она стоит у своей «Тойоты». Проводит рукой по капоту — блестящему, новому. Смотрит на отражение. Не улыбается. Но что-то в её лице меняется. Мягче становится. Живее.

Она садится за руль. Заводит.

Мотор урчит ровно, спокойно. Она сидит, держась за руль, смотрит прямо перед собой. И я знаю — она думает о том, чтобы уехать. Прямо сейчас. Нажать на газ и исчезнуть в темноте.

Она не уезжает.

Глушит мотор. Выходит. Идёт к дому.

Проходит мимо меня. Не смотрит. Но на пороге останавливается.

— Спасибо за машину, — бросает через плечо. Голос сухой. Колючий. — Я отработаю.

И скрывается в доме.

Я стою у окна. Смотрю на её «Тойоту», которая блестит под фонарём, как новенькая.

Чувство вины. Оно новое для меня. Незнакомое. Оно неудобное, как костюм не по размеру. Оно давит на плечи, сжимает грудь, не даёт дышать полной грудью.

Я сделал ей больно. Не монтировкой. Не угрозами. А тем, что привёл другую. В дом, где она живёт. И заставил слушать.

Я не просил прощения. Не умею.

Но я вернул ей машину.

И это проще, чем признать горькую правду, которую так не хочется признавать.