Глава 20

Глава 20

Три недели.

Я сижу на узкой кровати в своей комнате в общежитии и впервые за долгое время чувствую, что дышу. Комната крошечная — шесть квадратов, обшарпанные стены, запах старого линолеума и чужих сигарет. Зато своя. Никто не говорит, когда вставать, что надевать и сколько я должна.

Ноги гудят после целого дня на ногах. Я курьер. С утра до позднего вечера ношу коробки, пакеты, документы. Деньги в обрез — хватает на комнату, еду и проезд. Иногда остаётся на пачку печенья. И всё равно я улыбаюсь, когда вечером скидываю кроссовки и падаю на эту жёсткую кровать.

Я свободна.

По-настоящему.

Ночью, когда не спится, я думаю о нём.

О Добрыне.

Вижу его холодные стальные глаза, слышу низкий голос, вспоминаю, как он стоял в сантиметре от меня в той комнате, когда я была в одном полотенце. Как смотрел на мои губы. Как отстранился.

Иногда днём на улице мелькает чёрная машина, и сердце замирает. Я оборачиваюсь — а это просто очередной «БМВ» или «Мерседес». Не он. Я выдыхаю и иду дальше, злясь на себя.

Я вернула его перевод в тот же час. Не стала слушать, когда он караулил меня у работы. Потому что боюсь. Не его. Себя.

Если я дам слабину хоть раз — пропаду. Снова стану должницей. Только теперь долг будет не денежный. Эмоциональный. Я уже чувствую, как он тянет меня обратно, как тёплая, опасная паутина. Один шаг — и я снова в его доме, в его правилах, в его глазах.

Последние дни мне кажется, что за мной следят.

Чёрная машина пару раз мелькала в зеркале заднего вида, когда я ехала на велосипеде с заказами. Или это просто паранойя? После всего, что было, я уже не доверяю своему чутью. Решаю, что это нервы. Что я просто устала. Что он отпустил меня по-настоящему.

Сегодня я возвращаюсь поздно. Уже одиннадцатый час. Фонари во дворах не горят — то ли перегорели, то ли их разбили. Я срезаю путь через тёмные проходы между домами. Коротко, привычно.

Из-за угла выходят трое.

Я узнаю их сразу. Даже в темноте.

Кожаный и двое его подельников. Те самые, что прижимали меня под дождём у моей старой «Тойоты».

— Здравствуй, Яна, — ухмыляется Кожаный, медленно приближаясь. — Долго же мы тебя искали.

Сердце ухает вниз. Я разворачиваюсь и бросаюсь бежать.

Не успеваю.

Меня хватают за руки, за волосы. Рот заклеивают скотчем. Я бьюсь, царапаюсь, пытаюсь ударить коленом. Их трое. Сильные. Злые. Меня заталкивают в фургон. Дверь с грохотом захлопывается.

Внутри темно. Пахнет бензином, маслом и страхом — моим собственным.

— Думала, уехала? — голос Кожаного совсем близко. — Долг никуда не делся, красавица. Твой новый хозяин заплатил нам копейки. А мы хотим справедливости.

Фургон трогается. Я бьюсь в стенку, мычу сквозь скотч. Бесполезно.

Они привозят меня в какой-то грязный гараж на промзоне. Ржавые стены, тусклая лампочка под потолком, запах сырости и бензина. Меня привязывают к старому металлическому стулу. Руки за спину, ноги к ножкам.

Кожаный бьёт меня по лицу — не сильно, но звонко. Голова дёргается.

— Звони своему чёрному принцу, — говорит он, поднося мне телефон. — Проси выкуп. Скажи, что если не заплатит, мы тебя по частям отправим.

Я молчу. Смотрю ему в глаза и не отвожу взгляд.

— Пошел к черту, — мычу, отворачиваюсь. Сжимаю кулаки за спиной так, что ногти впиваются в ладони, и повторяю про себя, как молитву:

Только не сломаться. Только не сломаться.

Он бьет снова и уходит, оставив меня одну.

— Подумай над своим поведением. Мы вернемся позже. — они уходят, оставив меня одну в темноте. Свет выключают. Дверь запирают на тяжёлый замок.

И вот тогда страх приходит по-настоящему.

Холодный, липкий, он заползает под кожу, в лёгкие, в голову. Я боюсь, что никто не придёт. Что я умру здесь, в этом вонючем гараже, привязанная к стулу, и никто даже не узнает.

Слёзы текут сами. Тихо. Горячо. Я кусаю губу сквозь скотч, чтобы не всхлипывать в голос. Чтобы они не услышали, если вдруг вернутся.

Я плачу в темноте.

Тихо.

Чтобы никто не услышал.

Но внутри, где-то очень глубоко, маленькая, упрямая часть меня всё ещё шепчет:

Держись. Ты уже была в клетке. Ты уже выбиралась.

Держись.