Глава 3

Глава 3

Я сижу в «Бентли», прижавшись к холодному стеклу. Оно прозрачное и чистое, но чувствую я себя так, будто нахожусь в клетке. Ее железные прутья опутывают пространство вокруг, я не могу выбраться наружу, и все, что мне остается — это смотреть по ту сторону и жалеть, что именно он ехал по этой дороге сегодня. Будь на его месте кто-то другой, возможно мне удалось бы уйти от тех верзил. Уйти и скрыться. Не быть должной… Но все карты спутал этот… Бандит с личным водителем.

От него исходит тихое тепло и запах дорогого дерева, кожи и чего-то неуловимого, мужского, властного. Я стараюсь дышать как можно тише, как можно меньше. Занимать меньше места. Мне кажется, если я буду вести себя как призрак, он, может быть, забудет обо мне. Хотя уже знаю — нет. Не забудет. Его внимание — тяжёлое, ощутимое — висит в воздухе салона, как напряжение перед грозой.

Мы едем куда-то. Город за окном мелькает незнакомыми, слишком чистыми, слишком яркими улицами. Я не знаю, куда. Это неизвестность сжимает мне горло холодными пальцами. В тюрьму знаешь, куда везут. Здесь — нет.

Он молчит. Его молчание громче любого крика. Оно заполняет собой всё пространство, давит на барабанные перепонки. Я украдкой, под прикрытием мокрой пряди волос, бросаю на него взгляд. Его профиль резко высечен в полумраке салона. Сильный подбородок, прямой нос, брови, сдвинутые в лёгкой задумчивости. Он не выглядит злым. Он выглядит... сосредоточенным. Как инженер перед сложной схемой. И я — эта схема. Неисправная, проблемная.

От этой мысли внутри всё холодеет. Я не человек для него. Я — «проблема». Вещь, которую нужно починить или утилизировать.

Машина плавно съезжает с широкой улицы и ныряет в тихие, тёмные переулки, застроенные не домами, а... особняками. За высокими заборами, в глубинах участков, мерцают одинокие огни. Здесь пахнет не городом — деньгами. Тихими, старыми, железобетонными деньгами.

«Бентли» останавливается у массивных чёрных ворот. Они бесшумно разъезжаются. Мы въезжаем, и ворота смыкаются за нами с мягким, но окончательным щелчком. Ловушка захлопнулась.

Передо мной вырастает не дом — крепость. Большая, холодная, из тёмного камня и стекла. В ней горят несколько окон, но свет из них кажется нежилым, декоративным, как витрина. Ничто не кричит о том, что внутри есть жизнь.

Глеб, кажется так зовут верзилу-водителя, открывает мне дверь. Холодный ночной воздух бьёт в лицо. Я вылезаю, поскальзываясь на мокром гравии подъездной дорожки. Мои кроссовки хлюпают. Я чувствую себя грязным, мокрым пятном на этой безупречной картине.

Он выходит с другой стороны, не оглядываясь, идёт к дубовой двери. Его пальто развевается за ним. Он знает, что я последую. У меня нет выбора.

Я иду, волоча ноги, стараясь не смотреть по сторонам. Вхожу вслед за ним в дом. Внутри пахнет чистотой, воском для паркета и пустотой. Всё огромно, высоко, бездушно. Ни одной лишней вещи. Ни одной фотографии. Как в дорогом отеле, где никто не живёт по-настоящему.

— Вон там, — его голос, гулкий в этом пустом холле, заставляет меня вздрогнуть. Он кидает короткий взгляд на лестницу, ведущую на второй этаж. — Твоя комната. Не бардачить. Утром в семь завтрак. Опоздаешь — останешься голодной.

Его тон ровный, инструктивный. Как будто он инструктирует нового сотрудника по технике безопасности. Меня это злит до дрожи. Я прохожу мимо него, нарочито громко топая мокрыми подошвами по зеркальному паркету, оставляя за собой грязные следы. Мой маленький, жалкий бунт. Я с силой хлопаю дверью комнаты, в которую зашла.

И замираю, прислонившись спиной к дереву. Тишина. Глухая, давящая тишина этого дома обволакивает меня. Сердце колотится где-то в горле. Что теперь? Что он со мной сделает? Заставит мыть полы? Чистить его туфли? Или... что-то ещё? В голове проносятся самые тёмные сценарии, и от них становится тошно.

Комната... она красивая. Слишком красивая. Большая кровать с белоснежным бельём, огромное окно, свой собственный санузел с блестящей сантехникой. Всё кричит о роскоши, в которой я никогда не жила. И от этого становится ещё страшнее. Это не комната. Это клетка. Просто очень дорогая.

Я скидываю мокрую ветровку на идеально заправленную кровать, пачкаю её. Потом медленно стягиваю промокшие джинсы и свитер. Стою посреди этой незнакомой роскоши в одном белье, дрожа от холода и страха. Моё отражение в тёмном окне — бледное, испуганное лицо, растрёпанные волосы, синяк под глазом. Я выгляжу как призрак, забредший не в тот дом.

Что будет завтра? Что будет через неделю? Я не знаю. Я ничего не знаю. Вся моя жизнь, всё моё жалкое, но хоть какое-то предсказуемое существование осталось там, в дожде, у разбитой «Тойоты». Здесь — только он. Этот человек со стальными глазами и тихим, неумолимым голосом.

Я заползаю под одеяло, не решаясь даже принять душ. Ткань холодная, гладкая, чужая. Я сжимаюсь в комок, стараясь стать меньше. Глупо надеяться, что если я буду очень тихой и очень маленькой, он забудет, что я здесь. Но другой надежды у меня нет.

Из-за стены доносится приглушённый звук — его шаги. Твёрдые, уверенные. Он ходит по своему кабинету. Он думает. Возможно, думает обо мне. О своей новой «проблеме».

Я закрываю глаза и закусываю губу до боли, чтобы не заплакать. Слёзы — это роскошь, которую я не могу себе позволить. Они — признак слабости. А слабых здесь, в этом мире из стали и стекла, ломают первыми.

Завтра в семь. Завтра начнётся что-то новое. Что-то страшное. И единственное, что у меня есть, — это моя злость. Хрупкая, тлеющая искра где-то глубоко внутри. Я должна беречь её. Это моё единственное оружие в предстоящей войне, правила которой я ещё даже не знаю.