Глава 4

Глава 4

Утром она не вышла к завтраку. Семь часов. Семь пятнадцать. Семь тридцать. Время — дисциплина. Первое правило, которое она нарушает.

В восемь я открываю дверь её комнаты. Она спит. Сжавшись калачиком на краю огромной кровати, как будто боится занять слишком много места даже во сне. Её грязная одежда бесформенным пятном лежит на полу около кровати. Там же валяется ее розовая ветровка. У девочки по-прежнему грязная голова, на лице следы запекшейся крови, синяк на белой коже. Она не воспользовалась душем. Не надела чистую одежду из шкафа. Пассивное сопротивление. Детское.

Интересно. Большинство на её месте либо рыдали бы, либо уже пытались сбежать. Она же просто... отключилась. Ушла в себя. Но не в сломленность. В экономию сил.

Я подхожу и резко дёргаю одеяло на себя. Хлопок ткани.

— Вставай. Рабочий день начинается.

Она вздрагивает, как от удара током. Глаза открываются мгновенно — карие, сначала мутные от сна, а потом... Бац. И вспыхивают. Из спящего щенка она превращается в ежа — колючки, ощетинившийся взгляд, дикий, немой вызов.

На ней черные хлопковые стринги и короткая майка, явно служащая заменой лифчику. Фигура для такой пацанки неплохая. Грудь — зачетная двоечка, талия тонкая, живот плоский, бедра худые, но с притягательными изгибами. Хмурюсь, раздражаясь на свою реакцию. Обычно предпочитал грудастых и жопастых телок, а не такие плоских подсушенных пацанок, но эта…

— Я не выспалась! — её голос хриплый, сонный, но в нём уже закипает знакомая злость.

Смотрит на меня так, будто я не хозяин дома, а надзиратель в концлагере. Хорошо. Пусть ненавидит. Ненависть — отличная мотивация. Лучше апатии.

— Не моё дело. Душ. Чистая одежда в шкафу. Пять минут.

Я разворачиваюсь и ухожу, намеренно оставляю дверь открытой. Границ нет. Приватности нет. Пока не будет послушания.

Стою в холле, слушаю. Сначала тишина. Потом — глухой удар кулаком по матрасу. Сдавленное ругательство. Потом шаги, хлопок двери ванной.

Бой идёт по плану.

Появляется она через десять минут. Не через пять. Маленькая демонстрация неповиновения. На ней чистые вещи — простые чёрные лосины и серая худи. На два размера больше. Сидит мешковато, но... чёрт возьми. Выглядит это не нелепо. Выглядит вызывающе. Как будто она намеренно укуталась в мой запах, в мои вещи, бросив мне этим какой-то немой, дерзкий вызов. Волосы сбиты в небрежный пучок, из которого выбиваются тёмно-каштановые с рыжинкой пряди. Она молча плюхается на стул и набрасывается на еду. Без вилки. Берёт кусок хлеба, зачёрпывает им омлет, ест быстро, жадно, не глядя на меня. Как зверёныш, которого впервые накормили после долгой голодовки. Интересное сочетание — детская жадность и взрослая, нарочитая грубость.

— После завтрака — кабинет, — говорю я, отпивая кофе. Слежу за её реакцией краем глаза. — Будем обсуждать твои обязанности.

— Я ни хрена не буду за тебя делать, — она бурчит, не отрываясь от тарелки. Но в голосе уже нет той оглушительной уверенности, что была вчера под дождём. Есть усталое, привычное брюзжание.

— Будешь. Потому что твой долг уже вырос до ста шестидесяти. И продолжает расти. С каждой минутой неповиновения.

Она замирает. Потом, с театральным презрением, швыряет недоеденный хлеб обратно в тарелку. Жирное пятно на белом фарфоре.

— Это рабство! Я позвоню в полицию!

Играем в эту игру? Ладно. Достаю свой телефон, разблокирую и протягиваю ей через стол.

— Пожалуйста. Набирай 102. Объясни, как ты задолжала криминальным авторитетам, а некий добрый человек выкупил твой долг, и теперь ты, вместо того чтобы быть изнасилованной в подворотне, живёшь в особняке и ешь омлет из трюфелей. Уверен, они с радостью помогут.

Её глаза становятся огромными. В них мелькает паника, растерянность, а потом — та самая чистая, концентрированная ярость. Она выхватывает у меня телефон. Её пальцы дрожат. Она смотрит на экран, потом на меня. Я вижу, как она взвешивает шансы. Как понимает, что я прав. Как вся её бутафорская независимость рассыпается в прах. И в этот момент её лицо становится почти красивым от этой беспомощной ненависти.

Она швыряет телефон мне в грудь. Сильно. Целилась в лицо, не сомневаюсь. Ловлю аппарат одной рукой, не моргнув. Молча убираю в карман.

Через полчаса она сидит напротив меня в кабинете. Спина прямая, руки скрещены на груди. Защитная поза. Но она смотрит мне прямо в глаза. Не опускает взгляд. Это важно. Страх есть, но дух не сломлен. Пока.

— Твои задачи, — начинаю я, переводя взгляд на монитор, давая ей небольшую передышку от прямого контакта. — Первое: поддерживать порядок в доме. Не бардак, а порядок. Второе: быть на подхвате. Отвезти документы, забрать вещи из химчистки, купить кофе. Третье: не отсвечивать. Не лезть с вопросами, не спорить. Выполнять.

Пауза. Она её выдерживает.

— А если я откажусь? — её голос тише, но в нём снова появляется сталь. Она проверяет границы. Ищет слабину.

Поднимаю на неё взгляд. Спокойный, ровный.

— Тогда твой долг будет расти в геометрической прогрессии. А когда он достигнет определённой суммы, я просто передам тебя обратно тем ребятам. С прибавкой. Думаю, они будут рады.

Она бледнеет. По-настоящему. Краска сходит с её щёк, оставляя кожу фарфоровой, почти прозрачной. Синяк под глазом и ссадина на губе становятся ещё заметнее, болезненнее. Но глаза не опускает. Глотает. Сжимает губы.

— Ты урод, — выдыхает она. В голосе нет даже злости. Констатация факта.

Впервые за утро мне хочется улыбнуться. Искренне.

— Не спорю. Но урод, который кормит тебя и даёт крышу над головой. В обмен на послушание. Считай, тебе повезло.

Я отворачиваюсь к окну, давая ей время переварить. Слышу, как её дыхание сбивается, как она старается его выровнять. Она проиграла этот раунд. Но война не закончена. Она только начинается.

И чёрт возьми, я уже чувствую, как скука отступает. Как в воздухе снова пахнет не стерильностью, а грозой. Её злость, её упрямство, этот дикий, неукрощённый огонь в её глазах — это лучший кофе, который я пил за последние годы.