Глава 22

Глава 22

Я сжимаюсь на его коленях, как тряпичная кукла, которую слишком долго держали на весу. Тело сворачивается само собой — колени подтянуты к груди, плечи дрожат, голова прячется у него под подбородком. Я вся трясусь. Крупно. Неконтролируемо. Зубы стучат так, что я слышу этот звук внутри своей черепной коробки.

Слёзы прорываются наружу тяжёлыми, громкими всхлипами. Я плачу в голос, как ребёнок, которого только что вытащили из-под обломков. Не могу остановиться. Не могу вдохнуть нормально — воздух выходит рваными, болезненными толчками.

— Я боялась… — вырывается из меня между судорожными всхлипами. Голос срывается, хрипит. — Я так боялась… Они говорили… что если я тебе не позвоню и не потребую выкуп, то… То они сделают так, что меня никто никогда не найдёт… Что я сдохну там, в темноте, и даже тело не найдут…

Каждое слово жжёт горло. Я вцепляюсь пальцами в его рубашку, комкаю ткань, будто пытаюсь удержаться за него, чтобы не провалиться обратно в тот гараж. Слёзы текут горячо, солоно, смешиваясь с кровью на моих разбитых губах. Я чувствую их вкус на языке — металлический, горький.

Добрыня прижимает меня к себе так сильно, что мне почти больно. Его рука лежит на моей спине, пальцы впиваются в ткань куртки, вторая ладонь тяжело давит мне на затылок, прижимая лицо к его шее. Я слышу, как бешено колотится его сердце. Гулко. Яростно. Как будто оно хочет вырваться из груди и защитить меня само.

Он никогда не обнимал меня так. Никогда не позволял себе быть таким… настоящим.

— Тише… Тише… Девочка моя, все кончилось… — выдыхает он мне в волосы низким, надломленным голосом. — Надо было позвонить, я бы раньше прилетел. Ты же нужна мне.

— Н-н-никакого долга… Снова… — мои слова кажется срывают его натянутые нервы, и он выдыхает беспомощно.

— Дура моя… Беда ты моя проклятая…

Голос дрожит. Совсем чуть-чуть, но я слышу. Этот едва заметный надлом в его всегда стальном тоне заставляет меня заплакать ещё сильнее. Я поднимаю мокрое, опухшее лицо и смотрю на него сквозь пелену слёз.

Он весь в крови. Чужой. Его костяшки разбиты, на белой рубашке — тёмные пятна. Но глаза… глаза изменились. Лёд растаял. В них теперь только яростная нежность, усталость и что-то такое глубокое и тёмное, от чего у меня перехватывает дыхание.

— Пошёл ты, Добрыня… — шепчу я дрожащими губами. В этих словах уже нет злости. Только бесконечная усталость, облегчение и та любовь, которую я так долго прятала даже от самой себя. Она вырвалась наружу и теперь жжёт меня изнутри.

Он смотрит на меня долгим, тяжёлым взглядом. Потом тихо, почти хрипло говорит:

— Иди сюда.

И целует.

Поцелуй жёсткий, отчаянный, почти болезненный. Его губы впиваются в мои разбитые, распухшие. Вкус крови, слёз, соли и чего-то ещё — его собственного страха, который он никогда не признает. Я сначала замираю, а потом отвечаю — жадно, отчаянно, как будто боюсь, что это последний раз. Пальцы впиваются в его рубашку, тянут ткань на себя. Я целую его так, будто хочу раствориться в нём, спрятаться внутри его груди, где бьётся это бешеное сердце.

Глеб молча поднимает перегородку. В салоне становится почти темно. Только слабый свет уличных фонарей иногда пробегает по нашим лицам. Только мы вдвоём. Только мои тихие, прерывистые всхлипы и его тяжёлое, неровное дыхание.

Он отрывается от моих губ всего на секунду, но не отпускает. Лоб прижимается к моему. Горячий. Влажный от пота.

— Не оставляй меня больше… — шепчу я, почти умоляю. Голос совсем слабый, дрожащий. — Пожалуйста… Я не выдержу ещё раз…

— Не оставлю, — отвечает он жёстко, почти яростно. Его пальцы зарываются мне в волосы, удерживая мою голову. — Никогда. Слышишь меня? Никогда больше, Яна.

Я киваю, уткнувшись лицом ему в шею. Слёзы всё ещё текут — горячие, бесконечные. Но теперь они другие. Не от ужаса. От облегчения. От того, что я снова здесь. На его коленях. В его руках. В его мире.

И впервые за очень долгое время мне не страшно.

Потому что он здесь.

И он сказал «никогда».