Глава 6

Глава 6

Дверь за ней закрывается с отчётливым, но уже не таким яростным хлопком. Я откидываюсь в кресле, и впервые за долгое время в кабинете воцаряется не рабочая тишина, а размышление. Не о сделках. О ней.

Эта девчонка — как дикий котёнок, которого принесли в дом, думая, что это милый пушистик. А оказалось — лесной зверёк с острыми когтями и полным набором инстинктов для выживания. Она шипит, царапается, бросается на любую протянутую руку. Но сегодня, за эти два часа, я вижу кое-что ещё. Вижу, как её взгляд, полный ненависти, постепенно сменяется сосредоточенной, почти хищной внимательностью к задаче. Она не просто делает вид. Она втягивается. Включает мозг. Ищет систему там, где её нет, и находит. Свою.

И теперь чёрт возьми интересно. Интересно смотреть, удастся ли её приручить. Не сломать — сломать можно что угодно. А именно приручить. Оставить в ней этот дикий огонь, но направить его. Сделать из хаотичной угрозы — оружие. Свойское. Острое. Или… или она всё-таки найдёт способ разорвать мне глотку при первом же удобном случае? Оба варианта будоражат кровь куда сильнее, чем любая предсказуемая биржевая сводка.

Вечером, спускаясь вниз, я слышу музыку. Не тихий фоновый джаз, который я обычно включаю. Агрессивный, рваный ритм гитар, грохочущий бит. Звук идёт из гостиной, отдаваясь лёгкой вибрацией в стенах. Мой дом, моя тихая, стерильная крепость, издаёт посторонние звуки. И что поразительно — это не раздражает.

Я останавливаюсь в дверном проёме. Она стоит у панорамного окна, спиной ко мне, глядя в тёмную чащу сада. На ней те же моё худи и лосины. Она не слышит меня. Плечи, обычно напряжённые в готовности к бою, сейчас опущены. Расслаблены. В профиль, в свете одного торшера, она кажется невероятно хрупкой. Почти девочкой. Не «должницей». Не проблемой. Просто человеком.

Я поднимаю пульт и выключаю музыку. Тишина обрушивается внезапно и оглушительно.

Она вздрагивает всем телом, как от удара, и поворачивается. В глазах мелькает паника, быстро сменяющаяся привычной готовностью к обороне.

— В этом доме тишина после девяти, — говорю я спокойно, без упрёка. Констатирую факт.

Она переводит дыхание, оценивающе смотрит на меня.

— Я думала, ты в своём кабинете закопался, — бросает она, но в её тоне нет утренней ярости. Есть усталое раздражение. Как будто я отрываю её от чего-то важного.

— Правила для всех, — отвечаю я, делая шаг в комнату. — В том числе и для диких зверушек.

Она сверкает на меня глазами — да, искра ещё жива, — но не находит, что ответить. Молча проходит мимо. Нарочно, ясно видно, задевает моё плечо своим. Не сильно. Но достаточно. Ещё один маленький бунт.

От неё пахнет моим гелем для душа, свежим, с запахом кедра. Но под ним, сквозь него, пробивается что-то другое. Что-то тёплое, молодое, дерзкое. Её. Этот запах не вписывается в ароматизированную стерильность моего дома. Он врывается в неё, как она сама.

— Завтра в восемь вечера выезд, — бросаю я ей вдогонку, когда она уже на лестнице. — Оденься прилично.

Она останавливается, не оборачиваясь. Спина напрягается.

— А что, у тебя запланировано свидание с рабыней? — её голос звучит язвительно, нарочито грубо. Но в этой грубости слышится что-то другое. Любопытство? Ревность? Или просто проверка границ?

— Деловая встреча, — отвечаю я ровно. — И ты будешь при мне. В качестве живого напоминания о том, что даже самые безнадёжные активы можно привести в порядок.

Она что-то ворчит — явно нелестное — и скрывается наверху. Её шаги затихают. Но ощущение её присутствия, этого странного, взвинченного энергетического поля, которое она теперь за собой оставляет, — остается.

Я остаюсь один в гостиной. Тишина снова здесь. Но она уже не прежняя. Она наполнена. Отголоском той дурацкой музыки. Следом её запаха в воздухе. Смутным гулом жизни, которая, против всех правил, проникла внутрь. Это раздражает. Это тревожит. Но, чёрт побери, это и есть то самое «живое», чего здесь не хватало последние годы.

Я подхожу к барной стойке. Наливаю пойло в тяжёлый бокал. Поднимаю его к тёмному пролёту лестницы, где она только что исчезла.

— За войну, Должница, — тихо произношу в почтительную тишину.

Делаю глоток. Огонь растекается по горлу тёплой волной. Но он — ничто по сравнению с тем холодным, ясным, предвкушающим огнём, что разгорается где-то глубоко в груди. Это азарт. Охотничий азарт.

Война объявлена. Правила заданы. Противник — непредсказуем, дерзок и до смешного серьёзен в своей ненависти. И я намерен получить от этой войны настоящее удовольствие. Потому что впервые за долгие годы я не просто существую. Я чувствую. Каждый её взгляд, каждое колкое слово, каждый нарочитый хлопок дверью. Это — жизнь. Пусть и в таком, извращённом, опасном её проявлении. Но какая разница? Главное, что она больше не серая. Она — в цвете. Яростном, огненном. Её цвете.