Глава 7

Глава 7

Свет режет глаза. Не тот серый, привычный, что сочится сквозь грязные окна моих прежних квартир, а белый, стерильный, богатый. Я жмурюсь, пытаясь спрятаться обратно в сон, где нет ни долгов, ни стальных глаз, ни этого дурацкого особняка.

Но что-то мешает. Запах. Дорогой, чужой. И тишина, в которой этот запах чувствуется слишком отчётливо.

Я разлепляю веки и замираю.

На моей постели, на идеально заправленном краю, стоит коробка. Огромная, белая, атласная, перевязанная лентой. Как в кино про золушек, которых везут на бал, чтобы сожрать. Рядом — ещё одна, поменьше, и на ней — туфли. Лаковые, с острыми носами и тонкими шпильками. Абсурдно высокими. На такой сломать ногу — раз плюнуть.

Поверх коробки лежит листок. Обычная бумага для заметок. Но я уже знаю, чей там почерк. Ровный, без единой завитушки, как программа для компьютера.

Протягиваю руку. Читаю.

«В восемь будь готова. Иначе удвою долг».

Ни «привет». Ни «пожалуйста». Даже имени моего не написал. Просто приказ. И шантаж.

Внутри что-то взрывается. Та самая чёрная, липкая ярость, что спасла меня тогда под дождём, поднимается из желудка, заливает грудь, горло, стучит в висках. Я сжимаю записку в кулаке. Сильнее. Ещё сильнее. Бумага жалобно хрустит.

— Удвоишь мне долг, — шиплю я в пустоту комнаты. — Придурок чёртов.

Сажусь в кровати. Комкаю записку в тугой, злой шарик. Хочется запустить им в стену. Но мало. Этого мало. Я снова расправляю бумагу, рву её пополам, потом ещё, и ещё, пока в руках не остаётся горсть мелких обрывков. Белых, как снег. Как его рубашки.

И тогда меня осеняет. Медленно, с наслаждением, я поднимаю руки над головой и разжимаю пальцы. Бумажный фейерверк взлетает вверх и медленно, кружась, оседает на белоснежное одеяло, на пушистый ковёр, на меня.

Маленькие белые хлопья. Мой салют в честь моей ненависти. Я смотрю на них и улыбаюсь. Впервые за всё время, что я здесь. Зло, удовлетворённо.

— Вот так бы и с тобой, — шепчу я, глядя на этот бардак. — Разорвать на мелкие кусочки и развеять над городом. Чтобы духу твоего не осталось.

Коробка стоит, насмехаясь надо мной своей идеальной белизной. Я пихаю её ногой. Она даже не падает. Сволочь.

Встаю, перешагиваю через бумажные обрывки, даже не думая их убирать. Пусть валяются. Это моя комната. Моя клетка. И я буду гадить в ней, как хочу.

Часы показывают девять утра. У меня куча времени. Я иду в душ, но не в тот, шикарный, с дождевой лейкой, а просто ополаскиваюсь под струями, даже не глядя на гель, которым пахнет от него.

Выхожу, натягиваю свою старую футболку, которая кажется мне единственно родной вещью в этом доме, и спускаюсь вниз.

Тишина. Он уехал. Глеба тоже нет. Я одна во всей этой каменной глыбе. Свобода.

Первым делом лезу в холодильник. Нахожу там огромную коробку мороженого с фисташками. Такое я могла позволить себе только по праздникам. Сейчас — за его счёт. Хватаю её, ложку и плюхаюсь на диван в гостиной.

Включаю телик. Листаю каналы. Останавливаюсь на каком-то дурацком реалити-шоу про толстых и несчастных. Жую мороженое, уставившись в экран. Пальцы липнут. Я вытираю их о подушку.

— Вот так, — бормочу я, представляя его лицо, когда он увидит это безобразие. — Абьюзер хренов.

День тянется бесконечно. Я ем мороженое, смотрю телик, валяюсь на его идеальном диване в его идеальной гостиной, наслаждаясь своей маленькой местью. Мысленно я уже тысячу раз послала его куда подальше, разорвала тот чёртов контракт в его кабинете и плюнула в его дорогой кофе.

Но часы тикают.

Полдень. Час. Два.

Я замечаю, что всё чаще косилась на настенные часы в гостиной. Потом перестаю. Иду на кухню, наливаю воды. Снова возвращаюсь в гостиную. Смотрю на ту же программу, но уже не понимаю, что там происходит.

Пять вечера.

Восемь. Это через три часа. Чёрт.

Я начинаю злиться на себя. Почему я вообще думаю об этом? Послать его. Плевать на удвоенный долг. Пусть делает что хочет. Я не выйду. Буду сидеть здесь, в этой футболке, и смотреть телик. И пусть приходит. Я ему всё выскажу.

Шесть вечера.

Я поднимаюсь наверх. Просто так. Ноги сами несут. Захожу в свою комнату. Бумажные обрывки всё ещё валяются на полу. Коробка стоит там же, где и стояла. Идеальная, насмешливая.

Я стою над ней. Пытаюсь не смотреть. Но смотрю.

Медленно, ненавидя каждое своё движение, я опускаюсь на колени и открываю крышку.

Шёлк. Красный. Тяжёлый, струящийся, как кровь. Я вынимаю платье. Оно лёгкое, почти невесомое, но когда я держу его в руках, оно кажется тяжёлым. Дорогим. Чужим.

Прикладываю к себе. Смотрю в зеркало. Из зеркала на меня смотрит девчонка в старой футболке, с растрёпанными волосами, с липкими от мороженого пальцами, с ненавистью в глазах. И на неё наброшена красная тряпка, которая стоит больше, чем вся её прошлая жизнь.

Я представляю, как он смотрит на меня, когда я выйду в этом. Оценивающе. Холодно. Как на вещь, которую привёл в порядок.

Нет.

Я со злостью швыряю платье обратно в коробку.

Семь вечера.

Я сижу на кровати, обхватив колени руками. Смотрю на часы. Стрелки бегут безжалостно быстро.

Семь пятнадцать.

Удвоенный долг. Триста тысяч. Я даже думать об этой цифре не могу, у меня сводит живот.

Семь двадцать.

— Тварь, — шепчу я. — Какая же ты сволота.

Но я уже встаю. Стягиваю через голову футболку. Иду в ванную.

Семь сорок.

Я стою перед зеркалом и не узнаю себя. Платье сидит идеально. Оно облегает талию, мягко ложится на бёдра, оставляя плечи открытыми. Красный цвет делает кожу белой, почти фарфоровой. Туфли — пытка на тонких шпильках — вытягивают ноги, заставляют держать спину прямо.

Волосы. Я собираю их в небрежный пучок, но потом распускаю. Снова собираю. Плюю и оставляю распущенными — тёмные волны падают на плечи.

Косметику нахожу в ящике его ванной. Не хочу знать, откуда он тут взялась. Есть помада. Подводка, тушь. Использую всё. А потом суетливо стираю с губ помаду, решив, что это слишком. Обойдется!

Семь пятьдесят пять.

Я снова в зеркало. Из него на меня смотрит... другая. Не та девчонка, что швыряла телефон в стекло. Не та, что жрала мороженое на диване. Дорогая. Красивая. Опасная.

Я улыбаюсь своему отражению. Уголки губ ползут вверх медленно, хищно.

— Ну что, придурок, — говорю я тихо. — Посмотрим, кто кого.

Внизу слышен звук подъезжающей машины. Ровно в восемь. Минута в минуту.

Я выпрямляю спину. Подбородок вверх. Делаю глубокий вдох. И иду к лестнице.

Каблуки стучат по паркету громко, уверенно. Я спускаюсь медленно, чувствуя, как платье струится при каждом шаге. В холле тихо. Я вижу его со спины — стоит у двери, смотрит в окно, не оборачивается.

Он слышит мои шаги. Поворачивается.

И замирает.

Я вижу это. Момент, когда его стальные, холодные глаза на секунду теряют фокус. Когда челюсть, эта проклятая каменная челюсть, заметно напрягается. Когда его взгляд проходится по мне — от лица к плечам, по платью, по ногам на этих дурацких шпильках, — и я физически чувствую это, как прикосновение.

Тишина. Он молчит. Я молчу.

Внутри у меня всё ликует. Да, придурок. Смотри. Не на тощее чучело в розовой ветровке.

Он медленно, очень медленно переводит взгляд обратно на моё лицо. И маска равнодушие снова занимает прежнее место.

— Поехали, — отзывается спокойно.

И я испытываю, не знаю… Разочарование что ли… А чего я ждала? Думала упадет к ногам и поклянется, что отпустит при первой возможности? Или влюбится и женится?

Я выхожу на крыльцо первой. Ночь пахнет дождём и свободой. Я иду к «Бентли», и каблуки утопают в мокром гравии, и чёрт с ним, с гравием. С его поганым равнодушием. Я чувствую себя королевой. Пусть везёт на свою дурацкую встречу. Пусть показывает свою дорогую игрушку. Он ещё не знает, что игрушки иногда кусаются. Особенно если обращаться с ними по-свински.