Глава 8

Глава 8

Выхожу из машины ровно в восемь. Глеб, как всегда, безупречен — открывает дверь, принимает ключи, исчезает в тени. В особняке тихо. Свет горит только в холле и наверху, в её комнате. Стою у двери, смотрю на часы. Семь пятьдесят девять.

Она опаздывает. Конечно.

Я мысленно уже прикидываю новый процент к её долгу, когда слышу шаги. Шаги? Не топот босых пяток, не шарканье старых кроссовок. Цокот. Ритмичный, уверенный, отдающийся в груди глухим эхом.

Поворачиваюсь.

И всё внутри идёт вразнос.

Это не она. Не может быть она. Та пацанка в мешковатой худи, с вечно растрёпанными волосами и диким взглядом затравленного зверька. Та, что швыряла в меня телефоны и жрала мороженое на моём диване. Та исчезла.

С лестницы спускается женщина. В красном платье, которое облегает её так, будто сшито на ней. Ткань струится при каждом шаге, играет на свету, приковывает взгляд к изгибам, которых я, честно говоря, раньше и не замечал. Волосы — тёмные волны — падают на оголённые плечи. Губы красные. Глаза подведены, отчего их карий цвет кажется почти чёрным. И эта чёртова походка — на высоченных шпильках она идёт так, будто всю жизнь только на них и ходила, будто ковролин под ногами — это подиум, а я — просто часть декораций.

Я смотрю на неё. И не могу перестать. Мозг буксует, пытаясь совместить два образа в один. Не получается. Та, прежняя, была предсказуема в своей ненависти. С ней было просто — она шипит, я давлю. Чёткая схема. А эта...

Она останавливается напротив меня. Смотрит в глаза. И в её взгляде — вызов. Но другой. Не детский, не уличный. Женский. Тяжёлый. От которого в паху возникает неудобное, раздражающее тепло.

В груди закипает злость. Острая, незнакомая. Я злюсь на неё за эту трансформацию. Злюсь на себя за то, что попался. За то, что вообще обратил внимание. За то, что пауза затянулась дольше допустимого.

— Поехали, — бросаю стараясь сохранять равнодушие и выхожу первым. Потому что, если останусь рядом с ней в этом холле хоть на секунду дольше — сорвусь. На крик. Или на то, о чём лучше не думать.

В машине она садится сзади, рядом со мной. Не вжимается в дверь, как в прошлый раз. Откидывается на сиденье, закидывает ногу на ногу. Красный шёлк скользит по бедру, открывая ровно столько, чтобы я заметил, но не мог рассмотреть. Провокация. Чистая, осознанная провокация.

Я смотрю в окно. Считаю про себя до десяти.

— Куда едем, хозяин? — её ироничный вопрос врывается в тишину. — На ужин с мафией? Или ты решил повысить ставки и выставить лот на торги?

— На встречу, — отвечаю ровно. — Где люди говорят о деньгах, а не о том, как эффектнее швырнуть телефон в стекло.

— О, ты про мой коронный номер? — она усмехается. — Могу повторить. Для тебя — бесплатно. В знак особой симпатии.

Поворачиваю голову. Встречаю её взгляд.

— Симпатия, — повторяю я медленно, растягивая слово. — Ты уверена, что знаешь значение этого слова? По-моему, твой словарный запас в этой части ограничен словами «придурок» и «ублюдок».

— Я разносторонняя, — она пожимает плечом, и платье сползает ещё на сантиметр. Случайно? Нет. Всё просчитано. — Просто для тебя, хозяин, у меня припасён отдельный лексикон. Эксклюзив. Другие не оценят.

— Эксклюзив, значит, — я чувствую, как уголок рта дёргается. Чёрт, это не улыбка. Это оскал. — И часто ты раздаёшь эксклюзивы малознакомым мужчинам в машинах?

— Только тем, кто купил меня с потрохами за сто пятьдесят тысяч, — она наклоняет голову, и тёмная прядь падает на щёку. — Это же нормальная практика в вашем мире? Купил вещь — пользуйся.

— Ты не вещь, — вырывается раньше, чем я успеваю подумать.

Она замирает. Секунду смотрит удивлённо. Потом её губы растягиваются в медленной, довольной улыбке кошки, дорвавшейся до сливок.

— Ого, — выдыхает она. — Хозяин сказал комплимент? Запишите дату. Красным маркером. Или у вас тут только чёрные ручки для контрактов?

— Это не комплимент, — отрезаю я, понимая, что загнан в угол. — Это констатация факта. Вещи не бесят. А ты бесишь. Постоянно.

— Бешу? — она делает вид, что задумалась. — А мне казалось, что для равнодушного человека беситься — это слишком энергозатратно. Или ты просто не умеешь признаваться в своих чувствах?

Я сжимаю подлокотник. Кожа под пальцами жалобно поскрипывает.

— Чувства, — говорю я ледяным тоном. — Это то, что заставляют людей делать глупости. Например, швыряться телефонами в машины кредиторов. Или надевать красные платья, пытаясь что-то кому-то доказать.

Она не отводит взгляд. Наоборот, подаётся чуть вперёд. Теперь между нами сантиметров тридцать, не больше. Я чувствую тепло её тела.

— Ты сам купил мне его, — её голос становится тише, но острее.

— И я не уверен в правильности принятого решения.

Мы висим в этом напряжении. Салон «Бентли» превратился в пороховую бочку. Ещё секунда — и рванёт так, что мало не покажется.

— Босс, — голос Глеба из динамика врезается в тишину, как ледяной душ. — Подъезжаем.

Я откидываюсь назад. Она делает то же самое. Но взгляды не разрываем. В её глазах — торжество пополам с вызовом. В моих — глухая, бешеная злость на то, что эта девчонка умудрилась залезть под кожу. И на то, что мне это, кажется, начинает нравиться.

— Не нравится? Я могу снять, — она берётся за ручку двери, но оборачивается, — если хозяин настоит, мне придется. Я же куплена с потрохами.

Она выходит из машины, не дожидаясь, пока Глеб откроет дверь. Красное платье мелькает в свете фонарей и исчезает за стеклянными дверями ресторана.

Я сижу ещё секунду. Смотрю в пустоту.

— Глеб, — говорю я в динамик. — Напомни мне, почему я не убиваю людей?

— Это уголовка, босс, — в голосе водителя ни тени эмоций.

Я выхожу. Иду за ней. И понимаю, что вечер, который обещал быть очередной скучной встречей, превратился в минное поле. И я шагаю по нему нарочито медленно, потому что бежать от этой женщины уже поздно. Осталось только взорваться. Или взорвать её.

Посмотрим, чей порох суше.