Глава 9

Глава 9

Ресторан пахнет деньгами. Не наличкой, которой пахнет от рук моей матери после получки, а старыми, выдержанными деньгами — кожей дорогих кресел, букетом вин из открытых бутылок, приторно-сладкими духами женщины за соседним столиком и лёгким ароматом сигар, который, кажется, въелся в стены ещё с прошлого века.

Я иду за ним, цокая каблуками по мраморному полу, и чувствую на себе десятки взглядов. Мужские — оценивающие, скользкие. Женские — с прищуром, быстрые, сбрасывающие меня в корзину «очередная длинноногая игрушка при деньгах». Никто не знает, что эта игрушка стоит сто пятьдесят тысяч и не имеет в кармане даже на чашку кофе.

Он садится за столик в глубине зала. Не в центре, не на показ — в углу, откуда видно весь зал и вход. Привычка хищника. Я сажусь напротив, стараясь выглядеть непринуждённо. Спина прямая, руки на столе, взгляд в меню, в котором нет цен. Потому что, если цена не написана — значит, ты не можешь себе этого позволить. Классика.

Через пять минут подходит официант с бутылкой воды. Наливает мне в бокал, даже не спросив. Смотрит на моего спутника с подобострастием, от которого меня мутит.

— Ваш гость уже в пути, Добрыня Никитич. Просил передать, что задерживается на пять минут.

Тот кивает. Один раз. Коротко. Официант исчезает быстрее, чем я моргаю.

— Добрыня Никитич, — тяну я, растягивая гласные. — Звучит как былинный богатырь. А на деле — кредитор-вымогатель с замашками олигарха.

Он даже не смотрит на меня. Листает что-то в телефоне.

— Богатыри, Яна, были разными. Кто-то мечом махал, кто-то головой работал. Догадайся, к какому типу отношусь я.

— К типу «задница на троне», — бросаю я, отпивая воду.

Уголок его рта дёргается. Прогресс.

Но развить диалог не успеваю. К столику подходит мужчина. Лет пятидесяти, плотный, с тяжёлой челюстью и глазами, которые смотрят так, будто всё вокруг — его собственность, просто ещё не оприходована. Дорогой костюм сидит на нём мешком — сразу видно, что деньги есть, а вкуса не нажил. Он смотрит на меня, потом на этого наглеца богатыря. Ухмылка выползает на его лицо медленно, как слизень.

— Добрыня, — его голос низкий, с хрипотцой, от которой у меня мурашки по коже — неприятные. — А ты, я смотрю, решил разнообразить досуг. Молоденькую привёл? А супруга в курсе?

Кровь приливает к щекам. Я сжимаю пальцы под столом. Но Добрыня даже бровью не ведёт.

— Савельев, — его голос ровный, холодный. — Моя личная жизнь тебя не касается. Присаживайся. Время — деньги.

Савельев плюхается на стул напротив него игнорируя меня полностью. Разговор начинается без предисловий.

Я откидываюсь на спинку кресла и превращаюсь в мебель. Сначала меня это бесит, но потом... потом я начинаю смотреть. По-настоящему смотреть на него. На своего владельца.

Это как наблюдать за работой хирурга. Или сапёра. Или шахматиста, который играет партию с закрытыми глазами.

Савельев наседает. Он говорит быстро, напористо, жестикулирует, размахивает руками, проливает воду на скатерть. Его аргументы тяжёлые, грубые, как кувалда.

— Твои условия — издевательство! — гремит он на ползала. — Я столько лет на этом рынке, у меня связи, у меня люди! А ты приходишь, щёлкаешь пальцами, и хочешь всё забрать? Да кто ты такой, вообще?!

Он не повышает голоса. Вообще. Совсем. Это пугает сильнее, чем если бы он заорал в ответ.

— Я тот, кто прочитал твой баланс за прошлый квартал, — отвечает тихо, и в этой тишине его голос режет, как скальпель. — Твои «связи» принесли тебе убыток в двенадцать процентов. Твои «люди» уводят заказы к конкурентам за откаты. А твоя доля на рынке — иллюзия, которая держится на старых контрактах, которые заканчиваются через месяц.

Савельев багровеет. Кажется, ещё немного — и у него случится удар.

— У меня всё схвачено!

— Схвачено, — повторяет богатырь. Достаёт из внутреннего кармана пиджака тонкую папку, кладёт на стол. Не протягивает, не тычет в лицо. Просто кладёт. Как положил бы приговор. — Ознакомься. Твоя логистика. Схема откатов. Люди, которые работают на тебя и сливают информацию. Итоговая цифра внизу.

Савельев смотрит на папку. Не прикасается. Его лицо дёргается.

— Откуда...

— Неважно, — обрезает Добрыня. — Важно, что я предлагаю тебе выход. Ты отдаёшь мне контроль, я закрываю дыры, ты остаёшься с долей. Не с той, что была, но с реальной. Которая будет приносить деньги. А не убытки.

Савельев молчит. Долго. Смотрит на папку, на богатыря, снова на папку. Его пальцы барабанят по столу. Нервы.

— Ты... — выдавливает он наконец. — Ты просто хочешь меня съесть. Перетереть в пыль и выкинуть.

— Если бы я хотел тебя съесть, — голос Добрыни становится ещё тише, и от этого тихого голоса у меня самой мороз по коже, — я бы не сидел здесь. Я бы просто купил твои долги у трёх банков и наблюдал, как ты тонешь. Медленно. С удовольствием. Но мне нужен партнёр. Живой. Не труп.

Савельев смотрит на него. И в этом взгляде — страх. Настоящий, животный страх, который он пытается спрятать за злостью. Но злость проигрывает. Потому что Добрыня — это стена. Бетонная, холодная, непробиваемая.

— Ты... ты монстр, — выдыхает Савельев.

— Я реалист, — поправляет равнодушно. — Монстры — это те, кто берёт кредиты под сто процентов и удивляется, что приходится платить. Или те, кто нанимает друзей на должности, а потом удивляется воровству. Я — просто человек с цифрами. И цифры говорят, что без меня ты разоришься через полгода.

Савельев встаёт. Резко, опрокинув стул. На нас оборачиваются с соседних столиков. Ему плевать.

— Пошёл ты! — рявкает он. — Со своими цифрами! Я сам разберусь!

И уходит. Чеканным шагом, громко, демонстративно. Хлопает дверью так, что дребезжат стёкла.

Тишина. Официанты замерли. Я смотрю на Добрыню. Он спокойно отпивает воду из стакана. Ставит его на место. Смотрит на меня.

— Проголодалась?

Я моргаю. Не сразу доходит.

— Что?

— Ужинать, — он кивает на меню. — Мы в ресторане. Я голоден. Ты, судя по тому, как ты смотрела на хлебную корзину, тоже. Значит, ужинаем.

— Но... — я киваю в сторону двери, где только что испарился Савельев. — Он же ушёл. Ты проиграл.

Добрыня смотрит на меня. Долго. Потом в его глазах мелькает что-то странное. Почти смех. Почти.

— Проиграл? — повторяет он. — Яна, он вернётся. Завтра. Или послезавтра. И подпишет то, что я предложу. Потому что другого выхода у него нет. И он это знает. Просто самолюбие мешает признать сразу.

Я смотрю на папку, которая так и лежит на столе. Савельев даже не притронулся.

— А если не вернётся?

— Вернётся, — в его голосе столько уверенности, что спорить бесполезно. — Такие, как он, всегда возвращаются. Потому что боятся потерять всё больше, чем признать мою правоту.

Я молчу. Перевариваю.

Официант появляется рядом как из-под земли.

— Желаете сделать заказ?

Добрыня смотрит на меня. Ждёт.

Я открываю меню.

— Я даже не знаю, что тут есть, — бормочу я растерянно.

— Тогда я выберу за тебя, — говорит он. И это звучит не как предложение. Как приказ. Но почему-то сейчас, после всего, что я видела, это не бесит. Почти успокаивает.

Он делает заказ. Быстро, чётко, на идеальном английском для названий блюд. Официант исчезает.

Мы остаёмся одни. Тишина повисает между нами, но она другая. Не та, давящая, что была в машине. Более... спокойная. Как будто этот спектакль с Савельевым сжёг лишнее напряжение.

— Зачем ты меня взял? — спрашиваю я вдруг. Раньше, чем успеваю подумать.

Он поднимает на меня взгляд.

— В каком смысле?

— Сюда. На встречу. Ты мог приехать один. Но взял меня. Зачем?

Он молчит. Так долго, что я начинаю жалеть о вопросе.

— Потому что ты — напоминание, — говорит он наконец.

— О чём?

— О том, что даже самые безнадёжные активы могут приносить прибыль, если правильно подойти. Или — если они достаточно красивы, чтобы отвлекать внимание противника.

— Я отвлекла Савельева? — усмехаюсь я. — Он на меня даже не смотрел.

— Он смотрел, — возражает. — Когда заходил. И когда уходил. Он заметил тебя. И это сбило ему фокус. Считай, ты отработала часть долга.

Я фыркаю, но внутри что-то ёкает. Он признал мою пользу. Пусть в своей циничной манере. Но признал.

— И что теперь? — спрашиваю я. — Ужин при свечах с должницей? Не боишься, что я опозорю тебя в этом пафосном месте?

— Пробуй, — в его глазах снова тот самый холод, но с искрой. — Мне давно не устраивали скандалов в ресторанах. Будет разнообразие.

Я смотрю на него. Он на меня. Искры летят, но не злые. Дразнящие.

— А ты не боишься, что я закажу самое дорогое?

— Заказывай. Проценты по долгу начисляются ежедневно. Чем больше съешь — тем дольше будешь отрабатывать.

— Урод, — говорю я без злости.

— Знаю, — отвечает он.

Приносят еду. Невероятно красивую, пахнущую так, что у меня под ложечкой засасывает. Я набрасываюсь на устрицы, даже не думая о приличиях. Он ест медленно, сосредоточенно, будто анализирует каждый кусок.

Мы молчим. Но молчание не давит. Я смотрю на него и вижу другое. Не монстра из моего воображения. Не тирана. Человека, который только что раздавил противника одним взглядом и папкой с бумагами. Который знает цену себе и всему вокруг.

В его мире на всём висят ценники. Чего уж греха таить, даже на мне ярлык. Я продана с потрохами, и теперь не знаю, что с этим делать.

Я отвожу взгляд, боюсь, что он прочитает мои мысли.

Слишком опасно. Слишком...