Глава 56 Душа не отпустила

Любаша подбежала к окну, подобрала с полу фонарь и глянула перед собой. Там за стеклом на белом снеге босиком в простых холщовых штанах и рубахе стоял ее Егорушка. Он виновато улыбался, смотрел на нее прямо и не отводил взгляд. Люба вскрикнула и прикрыла рот рукой, снова из глаз хлынули слезы. Ее всю затрясло. Кто-то внизу вцепился зубами в ее ногу. Она дернулась и взглянула вниз — Аглая ее укусила и намеривалась сделать это еще раз.

— Ты чего? — сквозь слезы проговорила Любаша.

— Фонарик зажги, — сердито сказала скотница. — Ишь чего удумала, реветь тут стоять, сырость разводить, плакса-вакса. Отвернись от окна.

— Как назло, полная луна в окна еще светит, всю дорогу нам освещает. Хорошо, что двор под защитой, — сказал Афоня. — А то бы и сюда набилась бы всякая нечисть.

Люба дрожащими руками с третьего раза смогла зажечь фитиль. Не глядя в окно, поставила она фонарь на подоконник. Слезы не хотели отпускать, естественно, в таком состоянии петь она не могла.

— Гадские твари, — ругался Афоня.

Любашка отошла от окна, уселась на диван, обняла себя и горько заплакала.

— Да что же ты, милая, — бросила все Аглая и села рядом с ней.

Афоня устроился с другой стороны, и они стали утешать ее.

— Не плачь, не надо, все пройдет, боль постепенно притупится, — поглаживала Любино плечо Аглая. — Его слезами не вернешь.

— А может, это правда он. Граница стала тонкой. Егорушка и смог пройти, на мой голос и вышел. Я хоть выйду с ним попрощаюсь, обниму напоследок, — встрепенулась Люба, вытирая мокрые щеки ладонями.

И тут же ей с той стороны откликнулись.

— Любашка, это же я, Егорушка, я твой голосок как услыхал, так на него и пошел. И вот он я, стою перед твоими окнами, выгляни, посмотри на меня, ведь никогда больше не увидишь, не поговоришь со мной. Хоть в окно на меня взгляни, если так боишься ко мне приблизиться.

Люба опять глаза закрыла, лицо ее скривилось, и она снова зарыдала.

— Аглая, принеси ей взвара, там на печке стоит, а то же она так и будет реветь до самого утра. Этот ирод небось ее всю ночь мучить будет, — сказал Афоня.

Скотница спрыгнула на пол и босыми ногами пошлепала на кухню. Чем-то там погромыхала и принесла две трети стакана напитка.

— Вот, что-то нет больше, видать, всё выпили, — она сунула его в руки Любе. — Пей, и полегчает, только маленькими глотками пей, чтобы не захлебнулась.

Люба взяла в руки стакан и принялась пить, иногда давясь содержимым.

— Вот ведь напасть-то какая, — сокрушался Афоня. — И ведь как прознали, давят на самое больное.

— Может, это он? — с надеждой в голосе сказала Люба. — Я только во двор выйду. Он же у нас под защитой. Одним глазком взгляну. Хоть не дотронусь до него, а полюбуюсь.

Она вскочила со своего места, поставила на стол стакан с недопитым и рванула в сторону двери.

— Вали ее на пол, — крикнул Афоня, юркнув вперед.

Он ловко подставил подножку Любе, и она растянулась на полу.

— Аглая, вяжи ее.

— Чем? - спросила скотница.

— Нитками своими.

Они вдвоем быстро связали Любу, хоть она и сопротивлялась и отбрыкивалась.

— А чем это от нее пахнет? — приблизился к ее лицу Афоня. — Аглая, ты чего ей дала?

— Там в ковшике что-то было на плите, я и налила.

— Я же сказал, что на печке взвар стоит, а это был отвар снотворный для Юрика. Он свою порцию выпил, а остальное вылить не успели.

Люба лежала на полу и скулила.

— Отпустите меня, пожалуйста, что я вам плохого сделала. Я только на него одним глазком гляну и сразу домой вернусь. За ворота выходить не буду.

— Ну чего ты, голубка, полежи, отдохни, весь день на ногах, — гладила по волосам ее Аглая.

— Помнишь, что баба Надя про Навь говорила? — спросил Любу Афоня.

— Не знаю, — помотала она головой и шмыгнула носом.

— Вспоминай, не можешь вспомнить? А ты ведь в Нави-то и не была. Про забвение она говорила, про то, что души, попадая туда, постепенно забывают свою земную жизнь.

— Так прошло всего ничего с того дня, как он умер.

— Бабушка на вторую ночь чуть памяти не лишилась, а она живая, а там человек мертвый, к телу своему не привязан. Забыл он уже тебя.

— Может, голос мой услышал и вспомнил, и вышел ко мне.

— Вот глуподырая, — сердито сказала Аглая. — Забыл он уже всё, а это не он, а искуситель тебе голову дурит. Выйдешь, задурманит, заморочит, мозги киселем забьет и уведет с собой, и будешь жить с нечистью, а он тебя будет жрать.

Аглая вскочила со своего места и стала расхаживать по комнате, размахивая маленькими ручками.

— Во время войны знаешь сколько их вылезло? — сказала она. — Много, очень много, и вот они ходили по вдовым солдаткам. Кто-то устоял и смог прогнать, а кто-то не выдерживал и впускал их в дом и жил с ними, как с мужем. Потом они с ума сходили быстро, а еще могли забеременеть и родить упыренка. Доводил их такой муж до могилы, выпивал, высасывал жизненные силы. Страшные они, жуткие, с домовыми в первую очередь расправлялись, чуяли, что те будут свое жилье от зверя всякого охранять. А потом и до дитятев добирались, и из них всё вытягивали. Ты же не хочешь, чтобы Верочка твоя вслед за мужем ушла.

— Нет, — шмыгнула носом Люба. — Можно я хоть на него в окошко посмотрю? Хоть одним глазком?

— Нет, — хором ответили Аглая с Афоней.

— Любашка, нитки ветхие, ты их легко порвать можешь, — послышался голос с улицы.

Люба голову приподняла, прислушалась.

— А откуда он знает, что у нас тут творится? — спросила она с тревогой.

— Чувствую я тебя, радость моя, счастье мое, любовь моя. Рви нитки и выходи ко мне. Завидуют они тебе, вот и удерживают. Они-то не могут жить семьями, а у тебя настоящая семья: ты, Верочка и я. Выходи ко мне, душа моя, в последний раз с тобой обнимемся и поцелуемся, — продолжил уговаривать ее голос.

Она стала дергаться, и часть ниток порвалась.

— Не пущай ее, — крикнула Аглая.

Афоня схватил тот самый ковшик и ударил Любу по голове. Она удивленно на него посмотрела.

— Больно. За что?

— Чтобы беду к нам не привела.

Домовой не выдержал, подул ей в глаза. Она от неожиданности их закрыла, положила голову на руку и засопела.

— И зачем ты ее усыпил? — спросила Аглая.

— Не я один к этому руку приложил, кто-то ей снотворного отвара дал, — пробормотал домовой.

— А если фитиль потухнет, а она спит? Нам-то его с тобой не зажечь.

— Разбудим, — сердито сказал Афоня.

— Так ведь нельзя ей спать.

— Ты понимаешь, что ее голос уже одурманил. Она все равно сбежит туда. Хочешь, чтобы тебя они на клочки разорвали? Нет? И я не хочу. Мы с тобой можем не спать, а уж как людей будить, мы с тобой знаем и умеем.

— Эх, горе горькое, наказание какое, — вздыхала Аглая.

— Не кликушничай, без тебя тошно, — сердито сказал Афоня.

— Эх, и укусили ее, и по голове дали ковшиком, а она все к нему рвалась. Как же у нее душенька-то болит за ним, — покачала головой Аглая. — Жалко девку.

— Да сама же слышала, что времени прошло совсем мало.

— Это да. Ну что делать-то будем? Сказки друг другу рассказывать?

— Да хоть и сказки, — кивнул Афоня.

— Ты первый начинай, ты же умеешь книжки читать.

— Жила была девица, выдали ее замуж за старого мужика, а она взяла под поезд и бросилась.

— Зачем? Дождалась бы, когда мужик помрет, да жила бы в свое удовольствие, — удивилась Аглая. — Глупая какая сказка.

— А еще жила-была девица, влюбилась она в одного красавчика, а ее сосватали за другого. И нет бы сбежать с любимым, а она своему дружочку отказала. А он все за ней бегал и кричал: «Маша, я Дубровский».

— Вот сказки ты какие-то дурацкие мне рассказываешь, давай что ли нашу, про Лукоморье.

— Давай, — кивнул Афоня. — У Лукоморья дуб зеленый, златая цепь на дубе том, и днем и ночью кот ученый все ходит по цепи кругом.

— Эх, все это враки, нет на том дубе никакой цепи, да и кто бы ее туда повесил, — отмахнулась Аглая.

— Ой, всё, сама сказки рассказывай, всё тебе не то и не так, — рассердился Афоня.

— Слышишь, замолчал. Может, глянем? — спросила она.

— Нет, лучше принеси для Любы одеяло и подушку, и так на полу девка спит, так хоть накроем.

Аглая притащила все из спальни.

— Там Верочка проснулась и в окошко смотрит и смеется.

— Вот же гадство какое, — сердито сказал Афоня. — Охраняй нашу спящую красавицу, а я пойду дитенка спать уложу.

Он зашел в комнату в тот момент, когда Верочка своими маленькими пальчиками пыталась повернуть шпингалет на окне.

— Вот егоза, спи, — дунул он ей в глаз.

Девочка несколько раз моргнула, закрыла глазки и тихонько опустилась в кроватку.