Глава 54. Марк

Следующие несколько дней были словно плохой сон. Варя практически не разговаривала, разбитая новостью о беременности, вернее о ее отсутствии. Мы пытались разговорить ее, но она все чаще хотела быть одной. Без нас.

Мне не хотелось думать об этом, но я решил не лгать ни себе, ни Ворону, и тем более Варе.

Я закрыл за собой дверь кабинета и на секунду прислонился лбом к дереву. Просто чтобы успокоить дыхание. Просто чтобы не выть.

Она хотела ребёнка. Нашего. Моего. Его. И, чёрт возьми, я тоже хотел. Я даже не понял, насколько сильно, пока доктор не сказал: «Вы не беременны».

Я выпрямился, подошёл к шкафу и вытащил бутылку. Коньяк. Старый, выдержанный. Такой, как пьют не для вкуса, а когда нужно что-то прожечь внутри.

Ворон вошёл, не спрашивая. Закрыл за собой.

— Что случилось? — хрипло. Он уже знал, что что-то не так.

Я плеснул в два бокала, подал один ему. Сам не сел. Встал у окна.

— Нам нужно поговорить. Серьёзно. — голос был ровный, почти холодный.

— О чём?

Я повернулся к нему.

— О Варе. О нас. Об этом доме. Об этом грёбаном круге, в который мы её втянули.

Ворон молчал. Сделал глоток, сел в кресло, глядя на меня с прищуром.

— Ты думаешь, я не задаю себе те же вопросы каждый день?

— Нет, — отрезал я. — Ты просто действуешь. А я... я думаю. Постоянно.

Я выдохнул, тяжело, как будто вытолкнул из себя что-то ядовитое.

— Если она будет рядом с нами — так будет всегда. Погони. Выстрелы. Засады. Мешки на голове. Больницы.

Я поднял на него глаза.

— Ты это понимаешь?

— Понимаю, — кивнул он. — И всё равно хочу, чтобы она была с нами.

— А если её снова украдут? Если снова привяжут к стулу, ударят, напугают до полусмерти?

Я резко поставил бокал на стол.

— Ты видел, как она дрожала сегодня ночью? Она даже не кричала во сне. Просто задыхалась, как будто кто-то душил её прямо там.

Я сел. Облокотился на колени.

— У неё не было выбора. Мы дали ей ласку, защиту, любовь. Но… ценой всего.

Ворон долго молчал. Потом хрипло выдохнул:

— Ты хочешь её отпустить?

Я закрыл глаза.

— Я хочу, чтобы она жила. Чтобы была счастлива. Без боли. Без этих грёбаных угроз.

— Она без нас не будет счастливой.

— А с нами — не будет живой.

Я посмотрел ему в глаза.

— Вот что я боюсь. Что однажды мы не успеем. Что она окажется в чужой машине, с мешком на голове, и нас рядом не будет.

Ворон стиснул кулаки. Я видел, как у него задёргался мускул на челюсти. Он тоже всё понимал.

— Мы должны решить. По-настоящему. Не прятать её. Не надеяться, что как-то пронесёт.

— А если не пронесёт? — глухо.

— Тогда… — я встал. — Тогда хотя бы будем знать, что сделали всё правильно.

Ворон подошёл ко мне. Встал рядом.

— Мы скажем ей?

— Нет. Пока не решим. Между собой.

Я допил остатки из бокала и посмотрел на него.

— Или мы меняем всё. Абсолютно всё. Или…отпускаем её. Пока не поздно.

Ворон не ответил сразу. Только смотрел в точку. Долго. И тихо сказал:

— Я не готов её терять.

Я кивнул.

— А я не готов её хоронить.

И вот тут наступила тишина. Та, в которой рождаются самые трудные решения.

Ворон остался бухать в кабинете. Ему было не просто принять это решение. Я молчу о себе… но оно было правильное.

Отправился к ней в комнату. Открыл дверь тихо. Без звука. Свет в её комнате был приглушён — тёплый, едва золотой, от ночника у кровати.

Варя спала, свернувшись калачиком. Одеяло сбилось к ногам, щёка прижата к подушке, губы чуть приоткрыты. Она выглядела уставшей. Слишком.

Я подошёл ближе. Присел на край кровати. Ресницы дрожали во сне, на лбу — тонкая складка, как будто даже во снах ей не давали покоя.

Бледная. Слишком бледная. Тарелка на прикроватной тумбочке почти нетронута. Я сжал зубы. Опять. Она почти не ела с тех пор, как нас выписали из больницы. Только делала вид. Отворачивалась, говорила, что “не голодна”. Но я-то знал.

Я посмотрел на её руки. Тонкие. Изящные. Почти детские. И почувствовал, как что-то снова сжалось внутри. Страх. Бессилие. Злость на себя.

Я не уберёг. Я всё ещё не могу её защитить по-настоящему.

Протянул руку, осторожно поправил выбившуюся прядь с её щеки. Варя едва заметно шевельнулась, но не проснулась. Только вздохнула, тихо, почти жалобно.

— Прости, — прошептал я, даже не понимая, за что именно. За то, что втянул? За то, что не вытащил раньше? За то, что она теперь боится засыпать одна?

— Это не честно, — послышался тихий голос за моей спиной.

Я не оборачивался — не нужно было. Я знал, кто там. Ворон стоял у порога, почти сливаясь с тенью, как всегда. Только глаза выдавали — усталые, настороженные, и полные той же боли, что и во мне.

Он смотрел на Варю. Точно так же, как и я. Будто на нечто хрупкое, бесценное, слишком светлое для нас двоих.

— Как и всё в этой грёбаной жизни, брат, — выдохнул я, не оборачиваясь. — Мы оба это знали с самого начала.

Ворон вошёл в комнату, подошёл ближе, остановился рядом. Молчал.

— Она похудела, — тихо сказал он. — Опять.

Я только кивнул.

— Не ест. Не говорит, что болит, но всё видно.

— Боится, — сказал я. — Просто боится, Ворон. Нас, себя, того, что дальше.

Мы стояли молча, глядя на ту, ради кого теперь дышали. Каждый по-своему виноват. Каждый по-своему сломан. И оба знали: если однажды она уйдёт… нас не станет.

— Надо её вытащить из всего этого, — вдруг сказал он. — Или хотя бы попытаться. Пока не поздно.

Я посмотрел на него.

— Ты думаешь, она уйдёт?

— Думаю, нет, — криво усмехнулся он. — Но это не значит, что мы не обязаны ей предложить выход.

Я кивнул. Тяжело. Почти с болью. И снова посмотрел на неё.

— Только я боюсь, брат, — прошептал я. — Что мы уже давно не выход… а её клетка.