ГЛАВА 13

Мир начал расплываться, утопая в вязкой темноте, которая медленно поднималась вверх, затапливая ее зрение, сознание, мысли. Все вокруг замедлилось, звуки потеряли четкость, превратились в приглушенный, приглушенный рокот далекого моря, которое накатывало волнами, разбивалось о камни, но почему-то звучало где-то далеко, совсем далеко, будто из другого мира.

Но прежде чем эта тьма поглотила ее окончательно, хватка внезапно ослабла.

Воздух ворвался в легкие обжигающим потоком, заставив ее закашляться, схватиться за горло, но пальцы соскользнули, руки больше не держали ее, и она рухнула на холодные булыжники, жадно хватая воздух, ощущая, как острая боль врезается в каждую клетку ее тела, но не дает потерять сознание.

Она услышала, как мужчина стал отдаляться, не торопясь, не спеша. Его шаги звучали глухо и размеренно. Через несколько секунд они затихли вдали. Были слышны лишь капли дождя, разбивающиеся о камни, и приглушенный звук ее собственного дыхания — прерывистого и судорожного.

Лежа на ледяных булыжниках, Вивиан чувствовала, как слабость накатывает волнами, сотрясая ее тело в бессильной дрожи, но вместе с тем в груди разгорался огонь — неугасимый, жгучий, заполняющий собой каждую клеточку ее существа. Грудь болезненно вздымалась, горло саднило от жестокого прикосновения чужих рук, но боль была ничтожна по сравнению с яростью, медленно, но верно вытесняющей страх.

Она глубоко вдохнула, заставляя себя подняться, не обращая внимания на звон в ушах и предательскую слабость в коленях. Пальцы коснулись горла — нежная кожа уже ныла от тугих синяков, которые завтра расцветут темными пятнами, но сейчас это было неважно. Важнее был смысл случившегося, сам факт того, что они осмелились.

Вивиан медленно подняла голову, огляделась, пытаясь осознать, насколько далеко она ушла от центра города. Переулок был узким, зажатым между покосившимися кирпичными зданиями, которые, казалось, нависали над ней, будто заговорщики, склонившиеся над жертвой в предвкушении последнего удара. Вдалеке слышался стук копыт по мостовой — чей-то экипаж проезжал по соседней улице, и звук этот был почти утешительным напоминанием о жизни, продолжающейся где-то рядом, несмотря на темноту, несмотря на угрозу, которая только что нависла над ней.

Где-то недалеко зашевелился крыса, скребясь о мокрые доски, брошенные у стены, а сверху, из окон верхних этажей, доносились слабые проблески жизни — кашель мужчины, сонный плач ребенка, скрип пола под чьими-то шагами. Город жил своей жизнью, не замечая, что несколько мгновений назад в этом грязном переулке могла оборваться еще одна никому не нужная жизнь.

Порыв ветра налетел внезапно, пробежав по переулку, взметнув подол ее промокшего платья, пробравшись под ткань холодными пальцами и заставив ее вздрогнуть. Вивиан машинально натянула воротник пальто выше, прикрывая горло, словно это могло защитить ее не только от пронизывающего холода, но и от тех, кто теперь следил за каждым ее шагом.

Она медленно, осторожно двинулась вперед, ступая так, будто опасалась, что в любую секунду из темноты снова протянутся руки.

Возвращаться домой сейчас казалось самым разумным решением, но каждая ее клеточка протестовала против этого. Они хотели запугать ее, сломить, заставить дрожать в страхе, заставить закрыться в четырех стенах, не высовываться, не искать правды. Но они плохо знали Вивиан Харпер.

Мысли ее метались, словно сорванные ветром осенние листья, перескакивая с одного на другое — кто их послал? Был ли это сам Сент-Джон или кто-то из его приближенных? И действительно ли они хотели лишь запугать ее, а не убить?

Она вспоминала глаза душившего ее человека — пустые, холодные, безразличные, как у мясников, привыкших делать свою работу быстро и без ненужных эмоций. Это не был уличный головорез, которому можно сунуть пару банкнот, чтобы он отстал. Этот человек был профессиональным наемником. Он был нанят теми, кто привык, чтобы их приказы исполнялись безукоризненно. И все же он ее отпустил. Этот факт тревожил больше всего. Неужели это была просто демонстрация силы, чтобы она осознала, насколько хрупкой стала ее жизнь? Или за этим стояло нечто большее?

Она пересекла улицу, стараясь держаться в тени зданий, изредка оглядываясь через плечо. Воздух, напитанный соленой сыростью гавани, резал легкие. Где-то вдалеке прогудел пароход, и его глухое эхо растворилось в тумане, окутывающем Бостон мягким, влажным коконом.

Вдалеке мерцали фонари, их свет отражался в мокрой мостовой, растекаясь жидким золотом. С подворотен пахло гниющими фруктами, пивом и дешевыми духами — городская ночь дышала своими привычными запахами, как ни в чем не бывало. Но для Вивиан этот мир больше не был прежним. Каждый шаг отдавался в висках пульсацией, каждое движение в тени вызывало подозрение, каждый случайный взгляд встречного заставлял задаваться вопросом: знает ли он? Видел ли он что-то? Связан ли он с ними?

В такие моменты особенно ясно понимаешь, что страх — это не ощущение, не эмоция, а нечто, поселившееся в тебе, пропитавшее твое сознание, превратившееся в часть твоего существа. Он не покидает, не отступает, он просто становится еще одним органом твоего тела — как сердце, как легкие, как кровь, текущая по венам. Но даже страх не мог заставить ее остановиться.

Она торопливо шагала по пустынным улицам, обхватив себя руками, не столько от холода, сколько от желания унять дрожь, все еще пробегающую по телу. Ее мысли, спутанные, словно порванные газетные полосы, хаотично крутились в голове, но одно она знала точно — ей нужно как можно скорее вернуться домой. Домой, где теплый свет лампы разгонит тени страха, где скрип деревянного пола и запах роз, расставленных в вазах по всему дому, напомнят ей, кто она, и зачем затеяла эту опасную игру. Там, в тишине своей маленькой спаленки, среди стопок заметок и исписанных страниц, она сможет собрать воедино все детали, выстроить цепочку событий, понять, в какую сторону двигаться дальше.

Поздний, промозглый вечер властно вступил в свои права, набрасывая на Бостон плотное, почти осязаемое покрывало из тумана и холодной измороси. Улицы, еще недавно полные дневной суеты, теперь погрузились в зыбкую тишину, нарушаемую лишь порывами ветра, гулявшего по переулкам да редким, глухим стуком запоздалых копыт по мокрой булыжной мостовой. Газовые фонари, словно усталые светлячки, пробивались сквозь клубящуюся дымку, их неверный свет дрожал на влажных камнях, превращая лужи в озера жидкого, тусклого золота. Воздух был тяжелым и сырым, пропитанным смешанным запахом близкой гавани — соленой водой, гниющей рыбой, — и вездесущей гарью угольных печей, смешанной с прелой горечью опавшей листвы.

Вивиан шла сквозь эту неуютную полутьму, плотнее кутаясь в шерстяное пальто, которое, казалось, совсем не грело. Холод был не только снаружи — он поселился внутри, сковав тело ледяными тисками после пережитого ужаса. Каждый шаг отдавался ноющей болью в ушибленных коленях и спине, каждый вдох царапал горло, все еще помнившее безжалостную хватку чужих пальцев. Дыхание вырывалось изо рта прерывистыми, судорожными облачками пара. Она почти не видела дороги перед собой, спотыкаясь на неровных камнях, ее мысли метались, возвращаясь к последним часам: унизительная сцена в кабинете сенатора, его холодные, угрожающие слова, погоня по темным переулкам, леденящий ужас нападения и, наконец, страшная, почти нелепая карета с гербом Сент-Джонов, едва не оборвавшая ее жизнь. Ярость, обжигающая, бессильная, поднималась в груди, смешиваясь с липким, парализующим страхом — страхом не столько за себя, сколько за тетушку Агату, чье имя прозвучало в угрозе нападавшего так ясно и беспощадно.

Наконец показались знакомые очертания Маунт-Вернон-стрит. Но даже здесь, в респектабельном и тихом уголке Бостона, Вивиан не чувствовала себя в безопасности. Ей казалось, что из каждого темного окна, из-за каждой плотно задернутой шторы за ней следят невидимые глаза. Она почти бегом взлетела по ступеням крыльца, дрожащими, непослушными пальцами, которые все еще помнили ледяное прикосновение чужой жестокой силы, она нашарила в ридикюле ключ, ощутила, как холодный металл неприятно коснулся влажной от испарины ладони, и с трудом вставила его в замочную скважину массивной дубовой двери. Поворот ключа отозвался в наступившей тишине оглушительным щелчком, и девушка с чувством безмерного облегчения шагнула в холл, залитый мягким, золотистым светом газового рожка, где воздух был неподвижным, густым, пахнущим старым деревом, воском и едва уловимой, сухой нотой лаванды — любимого аромата тетушки Агаты. Из гостиной доносилось лишь мерное, успокаивающее тиканье дедушкиных часов.

Меньше всего на свете ей хотелось сейчас встревожить добрую тетушку, чье любящее сердце и обостренная интуиция всегда безошибочно улавливали малейшие тени на лице или в настроении племянницы. Вивиан надеялась незаметно проскользнуть наверх, в свою комнату, но случайный взгляд, брошенный мимоходом в высокое венецианское зеркало в потускневшей золоченой раме, висевшее над изящным резным столиком из красного дерева, заставил ее похолодеть от ужаса, который ледяной змеей скользнул по спине. На ее бледной, почти прозрачной коже шеи, там, где еще недавно ощущалось омерзительное прикосновение чужих пальцев, теперь зловеще проступали багрово-синие кровоподтеки.

Тяжело вздохнув, девушка медленно поднялась по широкой лестнице с резными дубовыми перилами на второй этаж. Спальня, ее тихое убежище, встретила привычной прохладой и запахом старых книг, смешанным с едва уловимым ароматом ириса и ванили от флакона духов «L’Heure Bleue», сиротливо стоявшего на туалетном столике. Лунный свет, пробиваясь сквозь щель между тяжелыми бархатными шторами, рисовал на полу причудливые узоры, падал на разбросанные по письменному столу бумаги и тускло отражался в треснувшем стекле старинного зеркала в резной раме из черного дерева. Осторожно, стараясь двигаться как можно плавнее и морщась от вспышек боли, пронзавших шею при каждом повороте головы, она начала снимать одежду. Пальцы, одеревеневшие от холода и напряжения, не слушались, и прошла, казалось, целая вечность, прежде чем на пол бесформенной грудой лег тяжелый шерстяной плащ, насквозь пропитавшийся промозглой вечерней сыростью Бостона и едким запахом угольной пыли, висевшим в воздухе портовых районов, а затем и строгое, но элегантное платье из темно-зеленого репса, чей высокий, плотно облегающий шею воротник, который еще утром казался ей образцом скромности и хорошего тона, теперь ощущался орудием изощренной пытки, сдавливая воспаленную кожу.

Опустившись на мягкий пуф перед туалетным столиком с овальным посеребренным зеркалом, отражавшим ее бледное лицо с расширенными от пережитого страха глазами, Вивиан смочила уголок мягкой фланелевой салфетки ледяной водой из фаянсового кувшина с росписью в виде незабудок и осторожно, едва касаясь, приложила к горящей коже на шее. Боль была острой, колючей, но какой-то отрезвляющей, возвращающей к действительности после пережитого кошмара. В памяти тут же вспыхнуло ощущение удушья, стальные пальцы в кожаных перчатках, сжимающие горло, хриплый, бездушный голос, шепчущий угрозы…

«Пострадают те, кто вам дорог…».

Она резко отдернула руку, словно обжегшись. Мысль о тетушке полоснула острой болью, заставив сердце сжаться.

Умыв лицо прохладной водой, словно пытаясь смыть не только городскую грязь, но и липкий страх, и отпечаток ужаса, застывший в глазах, она вытащила шпильки из прически и распустила свои густые темные волосы, обычно уложенные в узел на затылке. Тяжелые, слегка спутанные пряди упали на плечи, обрамляя лицо, и она устало провела по ним рукой, ощущая знакомую шелковистость. Наконец, облачившись в легкую батистовую ночную рубашку, отделанную тончайшим брюссельским кружевом по вороту и манжетам, Вивиан подошла к своей высокой кровати под балдахином из светло-зеленого шелка и опустилась на перину, застеленную белоснежным, хрустящим от крахмала покрывалом с искусной мережкой. Она погасила керосиновую лампу с абажуром из матового стекла, стоявшую на прикроватной тумбочке красного дерева, погружая комнату в мягкий, успокаивающий полумрак. Лишь слабый, призрачный свет уличных газовых фонарей просачивался сквозь неплотно задернутые портьеры, рисуя на полу неясные, колеблющиеся узоры.

Но сон, этот желанный избавитель от дневных треволнений и ночных страхов, не спешил убаюкать ее измученное сознание. Тело ныло от усталости и ушибов, но разум лихорадочно работал, перебирая события последних дней, словно пытаясь сложить из разрозненных осколков цельную картину.

Карета с гербом Сент-Джонов… Это не могло быть случайностью. Но зачем ему действовать так открыто, так грубо? Зачем оставлять столь явную улику? Не похоже на человека, привыкшего дергать за ниточки из тени. Может, прав Дэш, и это ловушка, подстроенная кем-то другим, чтобы направить ее подозрения на Сент-Джона? Сенатор Рэндольф… Его ярость в кабинете была неподдельной, его угрозы — почти прямыми. Мог ли он стоять за нападением в переулке? Угроза близким — это был удар ниже пояса, удар, рассчитанный на то, чтобы сломить ее волю, заставить замолчать.

Она ворочалась с боку на бок, простыни казались жесткими, подушка — неудобной. Лунный свет медленно полз по стене, тени удлинялись, принимая причудливые, пугающие очертания.

Снова и снова, навязчивым видением, перед ее внутренним взором возникал образ тетушки Агаты — ее доброе, морщинистое лицо, ее хрупкая фигурка, ее беззащитная доверчивость к миру.

«Я должна защитить ее… во что бы то ни стало, чего бы мне это ни стоило», — с отчаянной, холодной решимостью подумала Вивиан, чувствуя, как твердеет ее воля.

Если тетя будет в безопасности, вдали от этого проклятого, опасного города, тогда… тогда у нее будут развязаны руки, и она сможет действовать, не скованная ежеминутным страхом за жизнь единственного родного человека. Тетушку нужно немедленно отправить подальше от Бостона, туда, где ее не смогут достать. Возможно, летний дом на побережье? Там тихо, спокойно, рядом живут ее старые подруги. Да, это идеальный вариант. Нужно только придумать предлог, чтобы уговорить тетю уехать, не вызвав подозрений…

И тут Вивиан осенило — книжный клуб! Тетя часто упоминала о нем. Она любит читать, на ее прикроватной тумбочке всегда лежит какой-нибудь фолиант. Это может сработать.

Эта мысль принесла странное, почти болезненное облегчение. План, пусть и временный, пусть и касающийся лишь защиты тети, придавал сил. Она все еще не знала, кто ее главный враг, кто дергает за ниточки в этой грязной игре, но теперь она знала, что должна делать в первую очередь. Защитить самого родного ей человека, тетушку Агату. А потом… потом она вернется к расследованию с удвоенной силой. Теперь это было не просто делом чести или профессионального долга. Теперь это было личное.

Когда первые робкие лучи рассвета коснулись крыш Бостона, окрасив серое небо нежными перламутровыми оттенками, Вивиан все еще лежала с открытыми глазами. Тело было разбито усталостью, но разум был ясен и холоден. Она знала, что предстоит тяжелый день, но она была готова. Готова бороться.

Утро следующего дня окутало Бостон привычной серой дымкой, выползающей с залива, небо было хмурым и низким, обещающим дождь. Спустившись к завтраку, Вивиан постаралась придать своему лицу выражение безмятежности, хотя сердце ее все еще билось тревожно, как пойманная птица. На ней было домашнее платье из тонкой шерсти цвета слоновой кости, и высокий, плотно прилегающий к шее воротничок из тончайшего ирландского кружева был призван не только соответствовать приличиям, но и тщательно скрыть предательские следы вчерашнего нападения.

На белоснежной накрахмаленной скатерти, безупречно отглаженной и хранящей едва уловимый запах лаванды, стоял фамильный серебряный кофейник, пузатый и начищенный до зеркального блеска, отражая мерцание утреннего света. Рядом — молочник, сахарница, тонкие фарфоровые чашки с золотым ободком и блюдце с аккуратно нарезанным лимоном. Воздух был наполнен бодрящим ароматом свежесваренного крепкого кофе и поджаренных тостов, но Вивиан, спустившаяся вниз с тяжелой головой и ноющим телом, почти не замечала этих привычных утренних запахов.

Тетушка Агата уже сидела за столом, прямая и строгая, как всегда, в своем неизменном черном шелковом платье с кружевным воротничком. Перед ней лежала утренняя газета «Бостон Глоуб», но Вивиан знала, что острый взгляд тети не упустит ни малейшей детали ее внешнего вида. Так и случилось. Едва Вивиан села на свое место, Агата отложила газету и вперила в нее свой испытующий взгляд.

— Вивиан, ты ужасно выглядишь! — произнесла она своим сухим, чуть скрипучим голосом, в котором, впрочем, слышались нотки неподдельного беспокойства. — Опять до полуночи просидела за своими бумагами? Эти круги под глазами… Я же говорила тебе, что эта мужская работа до добра не доведет. Ни одна леди не должна так себя изнурять.

Вивиан заставила себя улыбнуться, наливая в чашку дымящийся кофе.

— Все в порядке, тетя, право же, — ответила она как можно беззаботнее, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Просто немного устала, вчера был сложный день в редакции. Сдавали срочный материал. Ничего серьезного.

Она отпила глоток горячего кофе, чувствуя, как он обжигает горло, но приносит мнимое облегчение. Нужно было перевести разговор, отвлечь внимание тети от ее вида.