ГЛАВА 14

Вивиан медленно, с преувеличенным вниманием намазывала маслом хрустящую булочку, избегая встречаться взглядом с тетей, и как можно более небрежно, словно между прочим, спросила:

— А как поживает ваш книжный клуб, тетя? Какие новые захватывающие романы вы сейчас обсуждаете с подругами?

Лицо тетушки Агаты тут же оживилось, морщинки вокруг глаз собрались в веселые лучики. Она с готовностью подхватила предложенную тему, явно обрадовавшись возможности поговорить о своем любимом увлечении.

— О, милая, ты не поверишь! Миссис Чедвик и мисс Эпплтон снова настойчиво зовут меня к себе на побережье, в их чудесный летний дом в Марблхеде. У них как раз в эти выходные состоится очередное заседание нашего клуба, будем обсуждать последний роман нового модного писателя… Генри Джеймса, кажется. Они так настаивают, пишут, что погода стоит дивная, и морской воздух мне пойдет на пользу… — Тетя вздохнула, разглаживая письмо на коленях. — Но, право, не знаю… Погода такая сырая, да и хлопот здесь хватает.

Вивиан увидела свой шанс и тут же ухватилась за него.

— Тетя, но почему же нет? — воскликнула она с преувеличенным энтузиазмом, наклоняясь к ней через стол. — Это же чудесная возможность! Вам непременно нужно развеяться! Представьте: свежий морской воздух, шум волн, приятное общество подруг… Это пойдет вам на пользу, прогонит хандру. Пожалуйста, поезжайте! Не сидите здесь в этой сырости.

Агата вскинула на племянницу взгляд, полный тихого недоумения, ибо, правду сказать, ее собственное сердце уже сладко замирало при одной лишь мысли о возможности вырваться из душной, пыльной суеты Бостона, погреть свои старые, ноющие от сырости косточки под ласковым приморским солнцем и вдоволь наговориться в тенистом саду с Флоренс и Эдит, подругами ее юности. Но что-то в этой внезапной, почти чрезмерной горячности, с которой Вивиан принялась убеждать ее уехать, — горячности, столь не свойственной обычно сдержанной племяннице, особенно когда дело касалось тетушкиных светских развлечений и поездок, — заставило пожилую леди насторожиться. Легкая тень сомнения, едва уловимая, мелькнула в ее обычно суровых глазах, да и сама мысль о том, чтобы оставить Вивиан одну в этом большом и, как ей все чаще стало казаться в последнее время, неспокойном городе шевельнула в ее душе привычную материнскую тревогу, тонкую и острую, как иголка. Однако пылкие, настойчивые доводы Вивиан, так убедительно рисовавшие картины безмятежного отдыха у моря, свежего соленого ветра и дружеских бесед, — доводы, что так удачно и соблазнительно накладывались на ее собственное давнее, затаенное желание вновь увидеть синюю гладь залива и милый ее сердцу Марблхед с его белыми домиками под зелеными крышами, — в конце концов перевесили ее неясные опасения и смутную тревогу. Минуту она молчала, задумчиво помешивая серебряной ложечкой остывающий напиток в своей любимой фарфоровой чашке с золотым ободком, затем мягко улыбнулась, и в этой тихой улыбке желание отдохнуть и доверие к любимой племяннице одержали окончательную победу над беспокойством.

— Пожалуй, ты права, — мягко согласилась она после недолгого раздумья. — Мне действительно не помешает немного отвлечься от городской суеты. Да и Флоренс с Эдит обидятся, если я снова откажусь. Не буду откладывать. Поеду сегодня же.

Она решительно позвонила в маленький серебряный колокольчик, стоявший на столе. Почти сразу в дверях появилась миссис Эллиот, домоправительница, с вечно сурово поджатыми губами и внимательными глазами.

— Миссис Эллиот, распорядитесь, пожалуйста, чтобы собрали мой дорожный саквояж. Я сегодня же отправляюсь на побережье в Марблхед. И вызовите экипаж к полудню, нужно успеть на поезд.

Домоправительница кивнула и бесшумно удалилась выполнять распоряжения, а Вивиан почувствовала, как огромное напряжение, сковывавшее ее всю ночь, немного отпустило. Тетя будет в безопасности. Хотя бы на время.

Она сделала еще один глоток кофе, который уже не казался таким горячим. Незаметная улыбка скользнула по ее губам — план сработал.

К полудню у подъезда дома на Маунт-Вернон-стрит уже нетерпеливо переминался с ноги на ногу наемный экипаж — видавшая виды, но вполне приличная карета с парой сытых гнедых лошадей, фыркающих и роняющих на мокрую брусчатку клочья белесой пены. Кучер в форменной ливрее, нахохлившись от сырого ветра, стоял у дверцы, готовый помочь пассажирке. Миссис Эллиот и младшая горничная вынесли на крыльцо дорожный саквояж тетушки Агаты и пару аккуратно перевязанных шляпных картонок.

Агата, уже в дорожном костюме из плотной серой шерсти и шляпке с вуалью, спустилась по лестнице, сохраняя на лице выражение строгой решимости, хотя в ее глазах Вивиан уловила и тень волнения перед поездкой. На пороге она остановилась и обернулась к племяннице.

— Ну что ж, дорогая, вот я и уезжаю, — произнесла она, поджимая губы. — Миссис Эллиот присмотрит за домом. А ты… ты уж постарайся не впутываться ни в какие истории, пока меня не будет. И питайся как следует, ты совсем исхудала.

Она неуклюже, почти по-матерински, коснулась щеки племянницы рукой в перчатке. Вивиан с трудом подавила желание прижаться к ней, как в детстве, ища защиты и утешения. Вместо этого она заставила себя улыбнуться.

— Не волнуйтесь, тетя. Все будет хорошо. Я буду скучать. Хорошей вам поездки и передавайте наилучших пожеланий миссис Чедвик и мисс Эпплтон.

Агата кивнула, быстро подставила Вивиан для поцелуя щеку и, подхватив юбки, с помощью кучера села в экипаж. Дверца захлопнулась, кучер вскочил на козлы, лошади тронули с места, и карета, прошуршав колесами по мокрой булыжной мостовой, скрылась за поворотом. Вивиан еще несколько мгновений стояла на крыльце, глядя ей вслед. Огромная волна облегчения — Агата в безопасности — смешалась с давящим чувством одиночества и предчувствием грядущей бури.

Она медленно вернулась в дом. Тишина теперь казалась оглушающей, гулкой, подчеркивая ее уязвимость. Поднявшись в свою комнату, Вивиан снова подошла к зеркалу. Бледное лицо, темные круги под глазами и багровые отметины на шее — безмолвные свидетели вчерашней ночи. Она провела пальцами по ноющей коже, но теперь в этом прикосновении не было страха — лишь холодная, твердая решимость. Тетушка в безопасности. Теперь она могла действовать.

Гнев, который тлел в ней всю ночь, разгорелся с новой силой. Они посмели угрожать ей, посмели угрожать ее семье. Они думали, что смогут ее запугать, заставить замолчать. Но они ошиблись. Она не отступит. Она докопается до правды, чего бы ей это ни стоило. И она заставит их ответить за все.

Ее взгляд упал на письменный стол, на разбросанные заметки, на блокнот с адресами. Офис Николаса Сент-Джона. Имя и адрес всплыли в памяти мгновенно. Да, именно туда она отправится. Хватит ходить вокруг да около, хватит собирать обрывки слухов и намеков. Она пойдет прямо к нему. Она посмотрит ему в глаза и потребует ответов. Пусть он попробует солгать ей в лицо.

С этой мыслью Вивиан решительно направилась к шкафу. Сначала ее рука потянулась к простому темно-зеленому шерстяному платью с высоким воротником — практичному, строгому, почти униформе, в котором она часто ходила в редакцию. Но, мельком взглянув на свое отражение — бледное лицо, горящие гневом глаза, — она вдруг остановилась. Нет. Явиться к Сент-Джону в таком виде — все равно что признать себя жертвой, дать ему повод для жалости или, хуже того, для презрения. Он должен увидеть не сломленную женщину, а репортера «Бостон Глоуб», уверенную в себе, готовую к схватке, одетую так, словно она пришла не с поля боя, а с приема на Коммонвелт-авеню. Ее оружием будет не только острое слово, но и безупречный вид.

Она решительно отодвинула шерстяное платье и достала другое — дневное платье сложного кроя, привезенное когда-то из Парижа и надеваемое лишь по особым случаям. Основная ткань — мягкая, чуть ворсистая шерсть приглушенного оливково-зеленого оттенка — красиво драпировалась, создавая модный силуэт. Вивиан осторожно надела его, поморщившись, когда прохладный шелк подкладки коснулся синяков на шее. Высокий стоячий воротник из тончайшего брюссельского кружева плотно обхватывал шею, надежно скрывая все следы вчерашнего нападения. Лиф платья был сложен: светлая кружевная вставка на груди была перекрыта декоративными отворотами из более темного, насыщенно-зеленого атласа, того же оттенка, что и короткие, невероятно объемные рукава-«баллоны», пышно собранные у плеча и придававшие фигуре модную ширину. Контрастом к ним служили узкие нижние рукава из того же светлого кружева, что и воротник, плотно облегавшие руки до самых запястий, где они заканчивались маленькими манжетами. Юбка, узкая у талии, плавно расширялась книзу, ниспадая тяжелыми складками и заканчиваясь несколькими горизонтальными воланами из темного атласа, едва касаясь пола и образуя сзади небольшой шлейф.

Платье сидело безупречно. Она выглядела элегантно, строго и даже немного вызывающе — благодаря смелому крою рукавов. Теперь шляпа. Вместо простого фетрового котелка, который она носила в редакции, она выбрала большую шляпу из темно-зеленого бархата с широкими, асимметрично изогнутыми полями, украшенную пышным эгретом из белых и бледно-зеленых страусиных перьев. Сдвинув шляпу чуть набок, как того требовала мода, она натянула лайковые перчатки кремового оттенка и взяла вместо рабочей сумки-портфеля изящный, обтянутый тем же зеленым атласом ридикюль на длинном шелковом шнуре — в него поместится лишь блокнот и остро заточенный карандаш, но для этой встречи большего и не требовалось. В руке она сжала тонкую черную трость с серебряным набалдашником — скорее модный аксессуар, чем необходимость, но он придавал ей дополнительную уверенность.

Застегнув последнюю крошечную пуговку на кремовой лайковой перчатке, Вивиан на мгновение замерла, ее пальцы напряженно сжались. Затем она решительно подошла к старинному комоду из темного вишневого дерева, доставшемуся ей еще от матери, и с легким усилием выдвинула нижний ящик. Он поддался неохотно, со скрипом, выпустив слабый, смешанный аромат лаванды, старой бумаги и пыли. Внутри, в привычном беспорядке, хранились обрывки ее прошлого: связка писем, перевязанных выцветшей голубой лентой, веер из слоновой кости с обломанным краем, засохшая роза, когда-то подаренная Дэшем, одинокая детская перчатка… Среди этих сентиментальных реликвий тускло поблескивал небольшой, продолговатый предмет из серебра. Ее пальцы нащупали знакомую прохладу металла — это был изящный мужской портсигар, гладкий, без монограммы, но с едва заметной царапиной у застежки. Вивиан достала его, ногтем большого пальца поддела защелку. Портсигар мягко щелкнул, открывшись. Внутри, на подкладке из потертого темно-зеленого бархата, вместо папирос покоился тонкий складной нож с перламутровой рукоятью. Лезвие было узким, хищным, как жало змеи. Она взяла его, ощутив знакомую тяжесть в руке — не оружие для нападения, нет, но последний довод, крайняя мера защиты, если слова окажутся бессильны, а угроза станет явной. Воспоминание о холодных пальцах на ее горле заставило ее решительно закрыть портсигар. Она не собиралась быть беззащитной жертвой. Она спрятала серебряную коробочку во внутреннее отделение своего атласного ридикюля. Если мистер Сент-Джон действительно причастен к тому, что произошло прошлой ночью, если за его светской любезностью скрывается звериный оскал, она должна быть готова встретить опасность во всеоружии, словно солдат, отправляющийся на вражескую территорию, где каждый шаг может стать последним.

Взглянув на себя в последний раз, она увидела в зеркале не испуганную девушку, а решительную молодую женщину. В ее серо-зеленых глазах больше не было страха — лишь холодный блеск стали и несгибаемая воля.

Выйдя из дома на Маунт-Вернон-стрит под хмурое, неприветливое небо Бостона, Вивиан решительным жестом подозвала проезжавший мимо наемный экипаж. Легкий двухколесный кэб, запряженный поджарой гнедой лошадью, остановился у тротуара, и кучер, укутанный в потертое пальто, вопросительно посмотрел на элегантно одетую даму.

— «Коммонуэлс Траст» на Стейт-стрит, — коротко бросила Вивиан, садясь на обитое кожей сиденье, — как можно быстрее.

Экипаж тронулся, мягко покачиваясь на рессорах, и покатил вниз по склону Бикон-Хилл, вливаясь в утренний поток повозок, редких автомобилей и спешащих пешеходов. Вивиан сидела прямо, не прислоняясь к спинке, ее руки в кремовых перчатках неподвижно лежали на коленях, сжимая изящный атласный ридикюль, внутри которого холодил пальцы спрятанный портсигар. Она смотрела в окно невидящими глазами, наблюдая, как мимо проплывают знакомые улицы — булыжные мостовые, строгие фасады домов из красного кирпича, витрины магазинов, — но мысли ее были далеко. Холодная решимость, охватившая ее после отъезда тети, не ослабевала, но под ней, где-то в глубине, все же трепетал нервный холодок — смесь страха перед неизвестностью и предвкушения неизбежной схватки. Она отправлялась в самое сердце финансовой власти Бостона, в логово человека, которого подозревала в самых страшных преступлениях, и у нее не было ничего, кроме косвенных улик, ярости и отчаянной смелости.

Кэб свернул на Тремонт-стрит, затем на Скул-стрит и наконец выехал на широкую, шумную Стейт-стрит — артерию, по которой струилась деловая кровь города. Здесь воздух был другим — густым от денежной пыли, запаха дорогих сигар и напряжения незримых сделок. По обеим сторонам улицы высились массивные гранитные здания банков и страховых компаний, их строгие фасады с высокими окнами и тяжелыми бронзовыми дверями внушали трепет и уважение к той силе, что была сосредоточена за этими стенами. Экипаж остановился перед одним из таких гигантов — зданием «Коммонуэлс Траст», чье название было высечено над внушительным порталом. Именно здесь, согласно ее записям, находилась штаб-квартира одной из многочисленных компаний, связанных с именем Николаса Сент-Джона.

Вивиан расплатилась с кучером, вышла из кэба и, глубоко вдохнув сырой бостонский воздух, решительно направилась к входу. Тяжелая вращающаяся дверь из дуба и стекла пропустила ее в просторный, гулкий вестибюль, отделанный полированным мрамором и темным деревом. Пол был покрыт толстым ковром, заглушавшим шаги, воздух был прохладным и пах дорогим табаком и чем-то неуловимо важным, словно сама атмосфера здесь была пропитана миллионами долларов. За длинной стойкой из красного дерева сидели несколько клерков в строгих костюмах, погруженных в свои бумаги, не обращая внимания на посетителей. У стены висела большая доска с латунными табличками названий компаний, арендовавших здесь помещения. Вивиан быстро нашла нужную строку: «NSJ Holdings, седьмой этаж».

Она направилась к лифтам — современным, с решетчатыми дверями и зеркальными стенами, — где молчаливый лифтер в форменной одежде нажал кнопку нужного этажа. Подъем показался ей бесконечным. На седьмом этаже ее встретил длинный коридор, застеленный тем же толстым ковром, и ряд массивных дверей из полированного дуба с латунными номерами. Дверь с табличкой «NSJ Holdings» находилась в самом конце коридора.

Перед дверью, за небольшим элегантным столом, сидела секретарша — пожилая женщина с безупречной прической и строгим выражением лица, одетая в темную юбку и белоснежную блузку с высоким накрахмаленным воротничком. Она подняла глаза на Вивиан, и в ее взгляде мелькнуло удивление, быстро сменившееся профессиональной вежливостью.

— Доброе утро, мэм. Чем могу помочь? — спросила она ровным, хорошо поставленным голосом.

— Мне нужно увидеть мистера Сент-Джона, — твердо сказала Вивиан.

— Боюсь, мистер Сент-Джон сейчас на совещании, — ответила секретарь, ее вежливость стала чуть более холодной. — У вас назначена встреча?

— Нет. Но мой визит не терпит отлагательств. Передайте мистеру Сент-Джону, что пришла мисс Вивиан Харпер из «Бостон Глоуб».

Секретарь колебалась, оценивающе глядя на Вивиан — на ее дорогое, модное платье, уверенную осанку, на стальную решимость во взгляде. Упоминание «Глоуб» явно произвело эффект.

— Одну минуту, мэм…

Она сняла трубку телефона, стоявшего на столе, но Вивиан не собиралась ждать. Она сделала шаг к двери кабинета Сент-Джона и решительно положила руку на тяжелую бронзовую ручку двери.

— Мэм, вы не можете!.. — воскликнула секретарь, вскакивая со стула, но было поздно.

Вивиан распахнула дверь и вошла в кабинет. Первое, что она ощутила, — густой запах дорогих кубинских сигар и едва уловимый аромат шотландского виски, смешанный с запахом кожи и полированного дерева. Кабинет был просторным, обставленным с тяжелой, мужской роскошью: стены, обшитые темными дубовыми панелями, массивный письменный стол из красного дерева, глубокие кожаные кресла цвета бычьей крови, большой персидский ковер на полу. В камине из темного мрамора потрескивал огонь, хотя день был не настолько холодным. Из высокого окна открывался вид на оживленную Стейт-стрит.

За столом в большом кожаном кресле сидел Николас Сент-Джон. Рядом с ним расположились еще трое мужчин — все средних лет, в дорогих костюмах, с холеными лицами людей, привыкших повелевать. Они явно обсуждали какие-то важные дела, судя по разложенным на столе бумагам и напряженным позам. Ее внезапное появление заставило их всех замолчать и удивленно обернуться.