ГЛАВА 15

Сент-Джон поднял голову. На его лице мелькнуло удивление, затем легкое раздражение, но он мгновенно взял себя в руки. Его янтарные глаза сузились, оценивая ее — ее неожиданный визит, ее вызывающе элегантный наряд, ее бледное лицо и горящие глаза. Он медленно поднялся из-за стола — высокий, безупречно одетый, как всегда, излучающий ауру спокойной власти.

— Джентльмены, прошу простить это вторжение, — произнес он ровным, обманчиво мягким голосом, обращаясь к своим гостям. — Боюсь, нам придется прервать нашу беседу. Неотложное дело.

Он жестом указал на дверь. Мужчины переглянулись, на их лицах отразилось любопытство и недоумение. Они нехотя поднялись, собирая свои бумаги. Проходя мимо Вивиан, каждый из них задержал на ней оценивающий взгляд, словно пытаясь понять, кто эта женщина, посмевшая так бесцеремонно прервать их встречу с самим Сент-Джоном.

Когда тяжелая дверь за последним из них закрылась, в кабинете повисла напряженная тишина, нарушаемая лишь треском дров в камине. Сент-Джон стоял у своего стола, глядя на Вивиан с непроницаемым выражением лица.

Вивиан сделала несколько шагов вперед, шелест ее шелковой юбки показался в этой тишине оглушительно громким. Она подошла к столу и, выхватив из ридикюля смятую записку с угрозами, которую получила накануне, бросила ее на полированную поверхность красного дерева.

— Это ваших рук дело, мистер Сент-Джон? — спросила она, ее голос дрожал от сдерживаемой ярости, но звучал твердо и ясно. — Карета с вашим гербом, едва не сбившая меня вчера на улице? Человек, напавший на меня в переулке и угрожавший моей семье? Это все вы? Я пришла услышать правду. Отвечайте! Стоите ли вы за этим?

Она смотрела ему прямо в глаза, ожидая ответа, готовая ко всему. Воздух в кабинете, казалось, звенел от напряжения.

Николас Сент-Джон не ответил сразу. Он несколько долгих мгновений изучал ее — ее вызывающую позу, пылающие щеки, странный блеск в серо-зеленых глазах, резко контрастирующий с изысканностью ее наряда. Затем его взгляд скользнул к смятому листку бумаги, брошенному на безупречно полированную поверхность его стола. Он медленно, почти лениво, протянул руку и, взяв записку двумя пальцами, развернул, пробежал глазами. Легкая, едва заметная усмешка тронула уголки его губ.

— Мисс Харпер, вы, как всегда, склонны к драматическим жестам, — наконец произнес он своим ровным, обманчиво мягким баритоном, в котором слышались привычные нотки холодной иронии. — Эта записка и предположение, что я стал бы использовать столь… — он брезгливо поморщился, глядя на листок, — столь дешевые методы… Право, это почти оскорбительно для моего интеллекта. И, смею заметить, для вашего тоже. Неужели вы всерьез полагаете, что человек моего положения, если бы ему потребовалось… скажем так, убедить вас сменить тему публикаций… стал бы оставлять собственные инициалы? Я ожидал от вас большей проницательности.

Он скомкал записку и небрежно бросил ее в корзину для бумаг у стола.

— Дешевые эффекты?! — голос Вивиан сорвался от возмущения, перекрывая его спокойную речь. Ирония в его голосе, его пренебрежительный жест — все это подхлестнуло ее ярость. — А карета с вашим фамильным гербом, которая неслась прямо на меня вчера вечером — это тоже дешевый эффект?! Она чуть не убила меня, мистер Сент-Джон! Если бы не мистер Уиттакер, который успел оттолкнуть меня в последнюю секунду, меня бы уже не было в живых! Это тоже не ваш почерк?!

При упоминании о том, что она едва не погибла, и при имени Уиттакера, насмешка мгновенно исчезла с лица Сент-Джона. Его янтарные глаза, до этого чуть прищуренные и полные иронии, расширились, в них мелькнуло что-то похожее на удивление или даже тревогу. Желваки на его скулах чуть заметно дрогнули. Он смотрел на нее теперь иначе — внимательно, пристально, словно только сейчас осознав всю серьезность ее слов или пытаясь прочесть что-то в ее пылающем лице. Казалось, упоминание о реальной, смертельной опасности, которой она подверглась, пробило брешь в его непроницаемой броне.

Но Вивиан, охваченная собственной бурей гнева и страха, не заметила или не хотела замечать этой перемены. Его отрицание, его ирония, само его спокойствие казались ей чудовищным лицемерием.

— А нападение в переулке?! — выкрикнула она, чувствуя, как голос начинает дрожать от подступающих слез ярости и бессилия. — Человек, который схватил меня… душил… так, что я едва могла дышать! Который угрожал моей семье, моей тете?! Скажете, это тоже не вы?! Это тоже слишком «дешево» для вас?!

Слова вырвались прежде, чем она успела подумать. В порыве отчаяния, в неудержимом желании заставить его увидеть, заставить поверить, заставить, наконец, перестать играть эту роль бесстрастного аристократа, она дрожащими пальцами рванула высокий кружевной воротник своего платья. Дорогая ткань подалась, обнажая нежную кожу шеи, на которой безобразными, темными пятнами проступали следы жестокой хватки — багровые, почти черные в некоторых местах. Контраст между тончайшим брюссельским кружевом, изысканным кроем платья и этими уродливыми отметинами, был разительным, почти непристойным.

— Вот! Смотрите! — ее голос сорвался на хриплый шепот. — Это тоже «не ваш почерк»?!

Реакция Сент-Джона была мгновенной и совершенно неожиданной. Маска ледяного спокойствия разбилась вдребезги. Он резко втянул воздух, было видно, как дернулся кадык на его шее. Его коньячные глаза потемнели, превратившись в два непроницаемых омута, в глубине которых бушевала непонятная буря — гнев, неверие, что-то еще. Он сделал непроизвольный шаг к ней, оказавшись так близко, что она почувствовала слабый запах его одеколона — сложный аромат сандала, кожи и чего-то неуловимо цитрусового.

Он медленно, словно боясь причинить еще большую боль, протянул руку. Его пальцы, длинные, холеные, с безупречно ухоженными ногтями, на мгновение замерли над ее кожей, а затем осторожно, почти невесомо коснулись самых темных отметин на ее шее. Его прикосновение было на удивление теплым, и Вивиан невольно вздрогнула, то ли от неожиданности, то ли от странного ощущения, которое оно вызвало. Другая рука Сент-Джона, которую он держал вдоль тела, непроизвольно сжалась в тугой кулак, костяшки пальцев побелели. Он смотрел на уродливые синяки, затем поднял взгляд на ее лицо, и в его глазах было такое странное выражение — смесь ярости, боли и глубокого замешательства, — что Вивиан растерялась, не зная, что и думать.

Тяжелая, звенящая тишина повисла между ними, нарушаемая лишь треском дров в камине и их собственным сбивчивым дыханием. Он все еще смотрел на нее, и его близость, его неожиданная реакция смущали и пугали ее больше, чем его прежняя ирония. Его пальцы все еще покоились на ее коже, теплые, почти обжигающие, и Вивиан замерла, боясь пошевелиться, боясь нарушить это странное, хрупкое мгновение.

Наконец, он медленно, словно нехотя, отнял руку. Резко отвернулся, прошел к камину, сцепив руки за спиной. Его профиль в свете огня казался высеченным из камня — жесткий, бескомпромиссный. Несколько долгих секунд он молчал, глядя на пляшущие языки пламени, словно пытаясь обрести утраченное самообладание.

Когда он заговорил снова, его голос звучал совершенно иначе — глухо, напряженно, без малейшего следа прежней светской любезности или иронии. В нем слышалась с трудом сдерживаемая ярость.

— Кто. Это. Сделал? — произнес он отчетливо, разделяя слова, и повернул голову, впиваясь в нее взглядом своих теперь потемневших, ставших почти черными ореховых глаз. Вопрос прозвучал не как участие, а как требование, почти приказ.

Вивиан растерялась еще больше. Она ожидала чего угодно — дальнейших отрицаний, обвинений, угроз, — но не этого прямого, яростного вопроса.

— Я… я не знаю, — честно ответила она, все еще пытаясь прийти в себя от его внезапной перемены и непроизвольно поправляя воротник платья, словно пытаясь снова спрятать улики, которые сама же так неосторожно выставила напоказ. — Я не видела лица. Я думала… я думала, это знаете вы!

Он снова отвернулся к огню, его плечи напряглись.

— Этого… — проговорил он глухо, словно обращаясь к самому себе, — этого не должно было случиться.

Фраза повисла в воздухе, двусмысленная и зловещая. Не должно было случиться, потому что он этого не приказывал? Или не должно было случиться, потому что он не смог это предотвратить? Вивиан смотрела на его неподвижную спину, и ее сердце снова заколотилось от дурного предчувствия. Этот человек был опаснее, чем она думала. Гораздо опаснее.

Он резко обернулся, снова оказавшись лицом к ней. Ярость в его глазах немного улеглась, уступив место чему-то похожему на мрачную озабоченность. Он шагнул к ней ближе, понизив голос до напряженного, почти шипящего шепота, словно опасаясь, что их могут подслушать даже здесь, в его собственном кабинете.

— Послушайте меня внимательно, мисс Харпер, — произнес он настойчиво, глядя ей прямо в глаза так пристально, что ей стало не по себе. — Вам нужно немедленно прекратить это расследование. Не из-за меня. Из-за вас самой. Вы плохо представляете, с кем связались.

Он на мгновение замолчал, его взгляд непроизвольно скользнул к ее шее, где под кружевом все еще виднелись темные пятна.

— Есть люди… которые не остановятся перед… этим, — он поморщился, словно одно воспоминание о синяках причиняло ему физическую боль. — Они гораздо опаснее, чем вы можете себе представить. Гораздо безжалостнее. И они не играют по правилам.

Его серьезность, его внезапная, почти отчаянная настойчивость сбивали с толку. Вивиан смотрела на него, пытаясь разгадать его истинные мотивы. Он пытался запугать ее? Защитить? Или направить по ложному следу?

— Займитесь «Atlantic Cargo», — продолжил он тем же напряженным шепотом, словно делясь опасной тайной. — Это старая судоходная компания. Узнайте, что с ними стало три года назад. Почему они внезапно исчезли с рынка. Возможно, это даст вам ответы на некоторые вопросы. — Он сделал паузу, его взгляд стал еще более пронзительным. — Но будьте предельно осторожны, мисс Харпер. Предельно. Не доверяйте никому.

Он говорил так убежденно, так серьезно, что Вивиан почти поверила ему. Почти. Но в глубине души все еще оставалось подозрение. Не была ли эта подсказка просто очередной уловкой, способом отвлечь ее от него самого, от сенатора Рэндольфа, от истинных виновников?

Она молча смотрела на него, переваривая его слова, чувствуя, как страх смешивается с неутолимым журналистским любопытством. «Atlantic Cargo»… Название показалось ей смутно знакомым. Где она могла его слышать?

Прежде чем она успела сформулировать следующий вопрос или возражение, Сент-Джон снова заговорил, его голос прозвучал резко, почти приказным тоном, не терпящим возражений. Вся его поза выражала крайнее напряжение и нетерпение.

— А теперь уходите, мисс Харпер, — властно произнес он, делая шаг к двери кабинета. — Немедленно. Вам нельзя здесь оставаться. Это… небезопасно. И больше не приходите сюда без приглашения.

Он сам распахнул перед ней тяжелую дубовую дверь, не дожидаясь, пока она соберется с мыслями или двинется с места. Его жест был не проявлением вежливости, а явным сигналом к тому, чтобы она покинула кабинет как можно скорее.

Ошеломленная такой быстрой и резкой сменой его настроения, Вивиан на мгновение замерла. Затем, спохватившись, подобрала свой атласный ридикюль и тонкую трость, которую уронила на ковер в пылу спора. Ее руки слегка дрожали. Она бросила на Сент-Джона последний взгляд, пытаясь понять, что скрывается за его непроницаемой маской — гнев, тревога, расчет? Но его лицо снова стало холодным и отстраненным, лишь в глубине глаз, казалось, все еще тлели угольки недавней бури.

Она молча прошла мимо него, чувствуя его пристальный взгляд на своей спине. В приемной секретарша вскочила при их появлении, ее глаза расширились от удивления, увидев, что сам мистер Сент-Джон провожает незваную посетительницу.

— Миссис Эшворт, проводите, пожалуйста, мисс Харпер к лифту, — бросил Сент-Джон секретарше, не глядя ни на одну из них, и, не дожидаясь ответа, вернулся в свой кабинет, плотно закрыв за собой дверь.

Щелчок замка прозвучал в тишине коридора оглушительно. Вивиан, сопровождаемая молчаливой, явно сгорающей от любопытства секретаршей, дошла до лифта. Пока она ждала кабину, ее мысли метались. Что это было? Спектакль, разыгранный специально для нее? Или она действительно видела проблеск истинных чувств, истинного гнева и, возможно, даже страха в глазах этого непроницаемого человека? Кто он — ее враг, ее тайный покровитель или просто еще одна фигура в сложной игре, пешка в чужих руках? И что за «Atlantic Cargo»?

Двери лифта открылись, и Вивиан шагнула в зеркальную кабину. Спускаясь вниз, она смотрела на свое отражение — бледное лицо, растрепанные волосы под модной шляпой, слегка покусанные дрожащие губы. Она не получила ответов на свои вопросы. Но она получила нечто большее — новую загадку и опасное знание, которое могло стоить ей жизни.

Кэб, нанятый на оживленной Стейт-стрит сразу после бурной встречи с Николасом Сент-Джоном, оставившей во рту металлический привкус страха и неразрешенных вопросов, мерно покачивался на рессорах, увозя Вивиан подальше от холодной, неприступной громады «Коммонуэлс Траст» в промозглые, сгущающиеся сумерки города. Колеса глухо шуршали по влажной брусчатке, где недавний дождь оставил после себя блестящие, словно покрытые черным лаком, разводы, и этот монотонный звук, смешиваясь с цокотом копыт единственной лошади, тянувшей легкий экипаж, казалось, лишь подчеркивал оглушающую тишину, воцарившуюся в душе Вивиан. Она сидела на жестком, обтянутом потрескавшейся кожей сиденье, пахнущем сыростью и конюшней, и невидящими глазами смотрела в забрызганное мелкими каплями холодной измороси окно, за которым медленно разворачивалась панорама вечернего города.

День неохотно уступал свои права, небо над крышами окрасилось в тяжелые, свинцовые тона, предвещая скорую ночь или новый дождь. Туман, сползавший с гавани, уже начинал клубиться в узких переулках, смягчая резкие очертания зданий, превращая их в расплывчатые, таинственные силуэты. Один за другим, словно по команде невидимого фонарщика, вспыхивали газовые фонари, их желтоватый, неяркий свет дрожал на влажных камнях, выхватывая из полумрака мокрые ступени крылец, блестящие перила, темные витрины магазинов, уже закрытых до утра. Воздух был прохладным и влажным, наполненным сложным букетом городских запахов: терпкая горечь угольного дыма, смешанная с йодистым дыханием близкого моря, слабый аромат выпечки из какой-то припозднившейся булочной и прелая сырость опавшей листвы, сбившейся в кучи у подворотен. Где-то вдалеке прозвенел колокольчик трамвая, на мгновение нарушив тишину, но тут же стих, оставив после себя лишь ощущение быстротечности жизни, продолжающейся своим чередом, несмотря на ее личные бури и страхи.

Но Вивиан почти не замечала этой меланхоличной красоты вечернего Бостона. Ее мысли, спутанные и лихорадочные, словно клубок змей, ворочались в голове, снова и снова возвращая ее к событиям последних, ставших такими невыносимо долгими, часов. Кабинет сенатора Рэндольфа — его холеное лицо, искаженное гневом, вкрадчивый голос, полный завуалированных, но оттого не менее страшных угроз, цепкие пальцы, неожиданно сильно, до боли впившиеся в ее запястье, словно стальные тиски, оставившие на коже ноющий багровый след, который теперь прятался под длинным рукавом элегантного платья и тонкой лайковой перчаткой. Карета с гербом Сент-Джонов, летящая из туманной дымки, как предвестник неминуемой гибели, и спасение в последнее, немыслимое мгновение — в руках Дэша, такого ненавистного из-за своей рассудочности в тот момент и такого отчаянно необходимого сейчас. А потом — этот черный, зловонный переулок, казавшийся ловушкой, из которой нет выхода, внезапное нападение из темноты, ледяной, парализующий ужас, когда чужие, безжалостные пальцы в жестких кожаных перчатках сдавили горло, выбивая воздух из легких, лишая последней надежды, и хриплый, бездушный голос, бросивший слова, страшнее любого физического насилия, страшнее самой смерти: «…иначе пострадают те, кто вам дорог».

Тетушка Агата… Образ ее, строгий, подтянутый, с вечно поджатыми губами, но с такой знакомой искоркой беспокойства в глазах, вспыхнул в сознании, вызвав новый приступ тошнотворного страха. Слава Богу, она далеко, на побережье, в летнем доме мисс Эпплтон, окруженная заботой подруг и тишиной маленького курортного городка. В безопасности. По крайней мере, пока. Вивиан судорожно вздохнула, прижав руку к груди, где бешено колотилось сердце. Сама мысль, что кто-то, эти безликие, безжалостные «они», знают о ее привязанности, о ее единственном слабом месте, и готовы использовать это против нее, чтобы заставить ее замолчать, сломить ее волю, — эта мысль вызвала новую волну обжигающей, бессильной ярости, заставившей ее до боли стиснуть зубы. Они посмели! Эти люди в безупречных костюмах, с фальшивыми улыбками и холодными глазами, ворочающие миллионами и человеческими судьбами, играющие в свои грязные игры за стенами респектабельных особняков и дорогих клубов, — они посмели угрожать беззащитной пожилой женщине!

А Сент-Джон? Его лицо, его реакция в кабинете — эта странная, неправдоподобная метаморфоза — до сих пор стояла перед глазами. Мгновенно исчезнувшая холодная ирония, неподдельный шок, ярость, полыхнувшая в потемневших коньячных глазах, когда он увидел безобразные синяки на ее шее, его рука, коснувшаяся ее кожи с неожиданной, почти невесомой осторожностью… Было ли это игрой? Очередным мастерски разыгранным представлением, тонкой манипуляцией, рассчитанной на то, чтобы усыпить ее бдительность, завоевать толику доверия и направить по ложному следу — к этой загадочной, взявшейся из ниоткуда «Atlantic Cargo»? Или же… или же она действительно на миг увидела проблеск истинных чувств, искреннего гнева, возможно, даже скрытой тревоги за нее в глазах этого непроницаемого, как гранит, человека? «Не доверяйте никому», — его собственные слова звучали в ушах предостерегающим набатом. Но как же тогда верить ему самому, говорившему это с такой мрачной, почти зловещей убежденностью?