ГЛАВА 16

Вивиан зябко поежилась, ощущая, как холод пробирается под шерстяное пальто, заставляя кожу покрыться мурашками. Она инстинктивно коснулась атласного ридикюля, где под тонкой шелковой подкладкой покоился серебряный портсигар, скрывающий тонкое лезвие складного ножа — ее последний, отчаянный рубеж обороны. Куда ей теперь ехать? Домой, на Маунт-Вернон-стрит? Дом, опустевший без тетушки Агаты, казался теперь холодным и неуютным, где она в очередной раз останется один на один со своими страхами, с тенями прошлого и угрозами настоящего. В редакцию? Слишком поздно, да и что она там скажет? Расскажет мистеру Грэму о нападении и угрозах? Он лишь снова разведет руками или прочитает очередную нотацию об опасностях выбранной ею профессии и о том, что женщине не место в жестоком мире больших денег и политики. В полицию? Нелепо. Кто поверит молодой журналистке, вернувшейся поздним вечером из не самого благополучного района, да еще и посмевшей обвинить в покушении на свою жизнь людей уровня сенатора Рэндольфа или самого Николаса Сент-Джона, чье имя шепотом произносили в самых высоких кругах Бостона? Они просто посмеются ей в лицо, или, что еще хуже, немедленно доложат о ее визите тем самым людям, от которых она так отчаянно пытается спастись.

Оставался только один человек. Один-единственный во всем этом огромном, враждебном городе. Тот, кого она накануне, в пылу слепой ярости и обиды, оттолкнула, бросив жестокие, несправедливые слова: «Мне вообще от тебя ничего не нужно!». Дэш. Имя это отозвалось в груди сложной, противоречивой гаммой чувств: жгучий стыд за свою недавнюю несдержанность, за несправедливость обвинений, вечное раздражение на его неистребимый сарказм и привычку издеваться над всем и вся, но главное — неожиданное, почти отчаянное, не поддающееся никакой логике чувство… доверия? Да, как ни унизительно было это признавать даже самой себе, именно ему, этому несносному, вечно взъерошенному репортеру с насмешливыми серыми глазами, она доверяла сейчас больше, чем кому-либо еще. Он знал этот город, его грязную подноготную, его опасные тайны. Он был циничен, дерзок, часто невыносим, но он был рядом, когда черная карета с дьявольским гербом едва не поставила точку в ее жизни. Он был единственным, кто мог понять ее без лишних слов, не осуждая за безрассудную смелость, за упрямство, за отчаянное, почти болезненное желание докопаться до правды, чего бы это ни стоило. Понять или, по крайней мере, выслушать, пусть даже и сопроводив все это своей обычной порцией ядовитых острот, которые сейчас, в ее положении, казались почти безобидными по сравнению с ледяным ужасом пережитого и неотвратимостью нависшей угрозы.

Вивиан с силой закусила нижнюю губу, чувствуя на языке соленый привкус крови. Гордость, эта старая, въевшаяся в плоть и кровь привычка полагаться только на себя, отчаянно боролась с подступающей паникой и необходимостью признать собственную слабость, собственную уязвимость. Признать, что она напугана. Признать, что ей нужна помощь — его помощь. Это было почти физически больно, невыносимо унизительно после всего, что она ему наговорила тем вечером на мокрой мостовой. Но страх — липкий, удушающий страх за себя и, главное, за тетушку Агату, чья жизнь теперь, возможно, зависела от ее молчания, от ее покорности, — этот страх перевешивал все. Она не могла — не имела права! — рисковать. Не сейчас — когда на кону стояла чужая жизнь.

Собрав остатки мужества, Вивиан резко постучала костяшками пальцев по деревянной перегородке кабины, отделявшей ее от кучера. Тот, дремавший на козлах под монотонный стук дождя по крыше экипажа, недовольно встрепенулся, оборачиваясь.

— Да, мэм? Али что забыли?

— Нет, — голос Вивиан прозвучал глухо, незнакомо, но на удивление твердо. Она назвала адрес в Саут-Энде: — Шомут-авеню, сто двенадцать. Поезжайте туда. И прошу вас, как можно быстрее.

Кучер, удивленно хмыкнув про себя при виде столь неожиданной перемены маршрута у элегантно одетой дамы в столь поздний час, лишь молча дернул вожжи, сворачивая в один из боковых переулков. Экипаж, подпрыгнув на выбоине, загрохотал по скользким булыжникам, унося Вивиан навстречу неизвестности. Она откинулась на спинку жесткого сиденья, закрыв глаза. Решение было принято. Обратной дороги не было. Теперь оставалось самое трудное — встретиться с ним лицом к лицу, пережить эту встречу, переступить через свою уязвленную гордость. Что он скажет? Будет ли издеваться над ее страхом, над ее жалким возвращением после ее же гневных, отталкивающих слов? Тревога ледяным обручем сдавила грудь, но где-то в самой глубине ее истерзанной души, под слоем страха и отчаяния, уже разгорался слабый, трепетный огонек надежды. Надежды на то, что Дэш, при всей своей невыносимости, все же не отвернется от нее в беде. Он не такой. Он не мог быть таким.

Когда кэб наконец затормозил, чуть качнувшись на продавленных рессорах, у невысокого крыльца из темно-красного песчаника перед одним из многочисленных, плотно прижавшихся друг к другу кирпичных домов на Шомут-авеню, Вивиан расплатилась с кучером деловито, возможно, чуть более резко, чем обычно, но без тени смущения — некогда ей было думать о том, что подумает наемный извозчик о леди, в одиночестве разъезжающей по вечернему городу. Все ее мысли были сосредоточены на предстоящем разговоре, на том, как переступить через себя и попросить о помощи человека, которого она еще недавно так яростно отталкивала.

Она вышла из экипажа, подобрав юбки своего элегантного, но уже слегка помятого платья, и на мгновение замерла на влажном тротуаре, глубоко вдыхая сырой вечерний воздух. Дом номер сто двенадцать выглядел именно так, как она и представляла по редким рассказам Дэша: скромный, но ухоженный трехэтажный особнячок из потемневшего от времени кирпича, с белыми деревянными рамами и чисто вымытыми стеклами, за которыми виднелись аккуратные кружевные занавески. На узком крыльце в двух кадках еще виднелись остатки летней зелени — пара кустиков герани, поникших от осенней прохлады. Несмотря на простоту, от дома веяло теплом и каким-то основательным, непарадным уютом, столь не похожим на холодное величие особняков Бикон-Хилл или чопорную респектабельность дома тетушки Агаты.

Собравшись с духом, она поднялась по стертым каменным ступеням и решительно нажала на кнопку электрического звонка. Мелодичная трель прозвучала где-то в глубине дома, и почти сразу послышались быстрые, шаркающие шаги. Дверь распахнулась, и на пороге возникла сама миссис О’Мэлли, невысокая, полная ирландка с круглым, разрумянившимся от кухонного жара лицом, обрамленным седеющими, когда-то огненно-рыжими, волосами, выбивающимися из-под белоснежного чепца. Живые голубые глаза, которые светились неподдельным радушием, расширились от удивления при виде поздней гостьи. На ней был чистый клетчатый передник, и от нее пахло свежей выпечкой и лавандовым мылом.

— Мисс Харпер! — воскликнула она добродушно, всплеснув пухлыми, чуть покрасневшими от стряпни руками. — Деточка моя, какими судьбами? Да в такой час, да в такую слякоть! А ну, заходите скорее в дом, не мерзните на крыльце! Да что ж вы бледная такая, словно привиденье увидали? Уж не случилось ли чего, милая?

Не дожидаясь ответа, она радушно посторонилась, пропуская Вивиан в узкий, но чистый и теплый холл, где пахло воском для пола и чем-то еще, неуловимо-домашним — возможно, яблочным пирогом, который она недавно пекла. Пока Вивиан снимала перчатки и расстегивала пальто, миссис О’Мэлли уже участливо суетилась вокруг.

— Вы, верно, к мистеру Уиттакеру нашему? Ох, горе мне с этим постояльцем! — она хитро подмигнула, понизив голос до заговорщического шепота. — Ох, деточка, не к добру он сегодня на кухне обосновался! Опять, видать, что-то на душе у него неладно. Я уж давно приметила: как только мистер Уиттакер наш хмурый ходит, так сразу за стряпню берется. Уж лучше бы шел в салун с приятелями выпить, чем мою кухню вверх дном переворачивать! Право слово, как дитя малое! Вчера вот рагу затеял — так спалил дочерна, до сих пор кастрюлю отчистить не могу!

Она сокрушенно покачала головой, но в глазах ее светилась такая искренняя, теплая забота о своем непутевом жильце, что Вивиан невольно улыбнулась. Она знала по рассказам Дэша об этой удивительной женщине, потерявшей сына, но не утратившей способности любить и заботиться о других, и теперь видела подтверждение его словам.

— Вы идите, деточка, идите на кухню, прямо по коридору и налево, — продолжала хозяйка, подталкивая Вивиан вперед. — Может, вам удастся его от плиты отвадить, пока он мне последнюю сковородку не испортил. А я пока чайку нам соображу, да с пирогом яблочным, свеженький, только из печи! Согреетесь, расскажете, что за беда вас к нам привела.

Вивиан благодарно кивнула и пошла по коридору, из которого уже явственно доносился не только запах чего-то решительно подгорающего, но и громкое, совершенно фальшивое, но исполненное неподдельного драматизма пение. Дэш с чувством выводил старинную ирландскую балладу о несчастной любви, перемежая ее с воинственными куплетами о борьбе за свободу Ирландии.

Она остановилась на пороге кухни, невольно улыбнувшись представшей картине. Кухня была небольшой, жарко натопленной, окна запотели от пара. В центре, под газовым рожком, стоял большой сосновый стол, представлявший собой живописный натюрморт из грязной посуды, овощных очистков, раскрытой поваренной книги со следами соуса на страницах и нескольких листов бумаги, исписанных размашистым почерком Дэша. На плите что-то активно булькало в кастрюле, распространяя вполне съедобный аромат тушеного мяса и трав, но рядом, на большой чугунной сковороде, дымились и чернели остатки того, что когда-то, вероятно, было луком. В воздухе висел густой чад, и вся сцена напоминала скорее алхимическую лабораторию, чем кухню добропорядочного пансиона.

И посреди всего этого бедлама, спиной к двери, стоял Дэш — во все той же рубашке с небрежно закатанными рукавами, поверх которой он повязал клетчатый передник миссис О’Мэлли, весь перепачканный мукой. Его светлые волосы были в еще большем беспорядке, чем обычно, а на щеке виднелся живописный след сажи. Он яростно помешивал что-то в кастрюле, продолжая громко и фальшиво петь, и выглядел при этом настолько нелепо и одновременно трогательно в своей увлеченности, что Вивиан невольно остановилась, наблюдая за ним с долей почти материнской нежности.

Возможно, он почувствовал ее взгляд или уловил тонкий аромат ее духов, столь неуместный в этом царстве кухонного чада, потому что песня оборвалась на самой патетической ноте. Дэш медленно обернулся, все еще сжимая в руке большую деревянную ложку. Увидев Вивиан, стоящую на пороге — бледную, напряженную, в элегантном парижском платье, таком чужеродном на этой пропахшей чадом кухне, — он замер. Удивление, недоумение и — почти мгновенно — вспыхнувшая тревога промелькнули на его лице прежде, чем он успел натянуть свою обычную маску насмешливой невозмутимости. Ложка с глухим стуком выпала из его руки.

— Харпер? — протянул он наконец, силясь придать голосу привычную небрежность, но легкая хрипотца выдала его волнение. — Какими судьбами? Уж не решила ли ты продегустировать мои кулинарные шедевры? Боюсь, тебе это вряд ли придется по вкусу, — он криво усмехнулся, кивнув на дымящуюся сковороду, где одиноко чернели остатки лука, — если только ты не давняя поклонница кухни «с дымком». Или пришла спасать несчастную посуду миссис О’Мэлли от моих варварских экспериментов?

Он попытался улыбнуться своей обычной кривой усмешкой, но получилось не слишком убедительно. Он оперся бедром о край стола, скрестив руки на груди, и его серые глаза внимательно, изучающе прошлись по ее лицу.

Вивиан молчала, чувствуя, как краска медленно заливает щеки от смеси смущения, облегчения и все еще не отпустившего ее страха. Его попытка шутить, его растерянность, его нескрываемое беспокойство под маской сарказма — все это было так непохоже на холодную, расчетливую игру Сент-Джона или Рэндольфа. Она вдруг остро ощутила, как сильно скучала по нему, по их перепалкам, по его невыносимой манере говорить правду в лицо, по той странной, необъяснимой связи, что возникла между ними вопреки всему. И раскаяние за свои жестокие слова, брошенные ему в порыве чувств, обожгло ее с новой силой.

— Уиттакер… — начала она тихо, голос предательски дрогнул, но она заставила себя поднять глаза и встретиться с ним взглядом. — Мне… мне нужно было… — Она глубоко вздохнула, собираясь с силами. — Мне нужно было вас увидеть. Я… была неправа. Наговорила черт знает что… Простите меня.

Он выпрямился, его брови слегка сошлись на переносице. Насмешка окончательно исчезла с его лица, уступая место серьезности и той самой тревоге, которую он больше не пытался скрыть. Он шагнул ей навстречу, вытирая руки о грязный передник.

— Что случилось, Вив? — спросил он уже другим тоном — тихим, напряженным. Использование сокращенного имени прозвучало так неожиданно и интимно в этой абсурдной обстановке, что у Вивиан перехватило дыхание. — Говори правду. Ты выглядишь так, будто увидела самого Дьявола…

Он стоял теперь совсем близко, и она видела каждую черточку его лица — легкую морщинку между бровями, упрямую линию подбородка, чуть обветренные губы. Его близость, его внезапная серьезность, его взгляд, полный неподдельного беспокойства, — все это давало хрупкую, отчаянную надежду. Она подняла на него глаза, полные страха, раскаяния и невысказанной мольбы.

Тишина, воцарившаяся на кухне после того, как за миссис О’Мэлли закрылась дверь, показалась Вивиан оглушающей. Дэш молчал, отвернувшись к плите, делая вид, что пытается спасти остатки подгоревшего лука, хотя было очевидно, что его мысли сейчас далеко от стряпни. Наконец, он отбросил вилку, которой безнадежно ковырял почерневшие остатки на сковороде, вытер руки о клетчатый передник и снова повернулся к ней. Его лицо было серьезным, без тени привычной насмешки, а серые глаза внимательно, почти настороженно изучали ее бледное, осунувшееся лицо.

— Ну? — повторил он тише, чем прежде, но в голосе его слышалось чувствовалось с трудом сдерживаемое напряжение. — Я слушаю, Харпер. Что заставило тебя примчаться сюда сломя голову, да еще и просить у меня прощения? Уж не совесть ли внезапно проснулась?

Вивиан вздрогнула от его слов, но заставила себя поднять голову и встретить его прямой, испытующий взгляд. Она сделала глубокий вдох, пытаясь унять дрожь в коленях и неприятный холодок, все еще сковывающий грудь.

— Дэш… — начала она тихо, голос предательски дрогнул, и она откашлялась, стараясь придать ему твердости. — Дело не в совести. Вернее… не только в ней. Вчера вечером… когда я возвращалась после покушения…

Она запнулась, слова застревали в горле, словно колючие комья. Рассказать об этом вслух казалось почти таким же страшным, как пережить это снова. Она отвела взгляд, уставившись на свои руки в кремовых перчатках, нервно сжимающие атласный ридикюль.

— На меня… напали, Дэш. В переулке, недалеко от набережной.

Он замер, его брови резко сошлись на переносице.

— Напали? — переспросил он быстро, в голосе прозвучали резкие, тревожные нотки. — Кто? Грабители? Ты… ты не пострадала?

Он шагнул к ней ближе, его взгляд обеспокоенно скользнул по ее лицу, по фигуре, словно пытаясь убедиться, что она цела.

— Нет… не грабители, — Вивиан покачала головой, все еще не решаясь поднять глаза. — Это был… он был один. Высокий, в темном плаще и шляпе… Я не видела лица. Он следил за мной, я пыталась убежать от него, но… Он схватил и…

Она снова запнулась, дыхание перехватило от одного воспоминания.

— Что он сделал, Вив? — спросил Дэш тихо, но в голосе его уже звенела сталь. — Говори же!

— Он… он схватил за горло, — прошептала она, слова вырвались с трудом, словно продираясь сквозь толщу льда. — И душил меня… Я… не могла дышать… Он… он сказал, чтобы я прекратила расследование. Забыла обо всем, что узнала. Ни строчки, ни слова… Иначе… иначе пострадает моя тетя.

Последние слова она произнесла почти неслышно, но в наступившей тишине они прозвучали оглушительно. Она наконец подняла на Дэша глаза и увидела, как его лицо изменилось. Сарказм, ирония, даже недавнее беспокойство — все исчезло, смытое волной ледяной ярости. Его серые глаза потемнели, превратившись в два кусочка грозового свинца, скулы резко обозначились под кожей, а губы сжались в тонкую, белую линию. Он смотрел на нее так, словно не верил своим ушам, словно пытался осознать весь ужас сказанного.

— Что?.. — выдохнул он хрипло. — Он… душил тебя? И угрожал… вашей тете, миссис Синклер?

Он резко шагнул вперед, схватил ее за плечи, его пальцы впились в мягкую шерсть платья так сильно, что ей стало больно.

— Кто?! Кто посмел?! — его голос сорвался на рычание, и Вивиан невольно отшатнулась, испуганная этой внезапной, первобытной яростью, которую она никогда прежде в нем не видела. Его обычная насмешливая маска слетела, обнажив нечто пугающее и опасное. — Я убью его! Клянусь Богом, я найду этого ублюдка и…

Он не договорил, резко оборвав себя. Его взгляд упал на ее шею, где высокий кружевной воротник платья, чуть смявшись, неплотно прилегал к коже. Он заметил что-то — темное пятно, мелькнувшее под тонкой тканью. Его глаза сузились еще больше, в них вспыхнул огонь такой силы, что Вивиан стало страшно.