ГЛАВА 10

Вивиан шла по длинному коридору, освещенному лишь редкими настенными светильниками, чей мягкий свет выхватывал из полумрака детали интерьера, падая золотистыми пятнами на темные дубовые панели, которыми были обшиты стены, скользил по выпуклым золотым рамам старинных портретов, запечатлевших чопорные лица предков сенатора, застывшие в вечной серьезности. Один из них, мужчина с холодным, надменным взглядом, показался Вивиан поразительно похожим на самого сенатора. Возможно, один из его предков — такой же властный, уверенный, привыкший решать судьбы одним росчерком пера.

Ее шелковое платье тихо шуршало по мягкому ковру под ногами, а каблуки туфелек почти не издавали звуков на его ворсистой поверхности. Вивиан невольно сжала губы, в тщетной попытке подавить нарастающее волнение. В конце коридора лакей остановился перед массивной дверью из темного дерева и тихо постучал. Услышав приглушенное «Войдите», он открыл дверь и посторонился, пропуская Вивиан вперед.

Кабинет сенатора Рэндольфа производил впечатление места силы и влияния, где принимаются важные решения и ведутся серьезные разговоры, и был обставлен со сдержанной элегантностью, присущей людям его положения. Стены были выкрашены в глубокий, приглушенный зеленый цвет, создавая атмосферу спокойствия и респектабельности. Вдоль стен располагались высокие книжные шкафы из темного дерева, заполненные корешками книг в кожаных переплетах, поблескивающих золотым тиснением. Тяжелые портьеры из плотной ткани, казалось, поглощали звуки извне, создавая ощущение уединенности. В воздухе витал густой запах старых книг, смешанный с терпким ароматом дорогого табака и резковатым запахом виски, доносившимся, кажется, от самого сенатора.

В центре кабинета располагался массивный письменный стол из темного полированного дерева, на котором в идеальном порядке лежали стопки бумаг, перья и тяжелая бронзовая чернильница.

Сенатор Рэндольф сидел в большом кожаном кресле, его лицо, обычно лоснившееся от благодушия, сейчас казалось нахмуренным и жестким. Взгляд его темных глаз, до этого скользивший по Вивиан с деланным дружелюбием, теперь был холодным и оценивающим. Морщины вокруг его рта стали глубже, а на висках отчетливо проступили вздувшиеся вены. Свет настольной лампы с зеленым стеклянным абажуром падал на его лицо снизу, отбрасывая причудливые тени и придавая его и без того властному выражению еще большую резкость.

— Мисс Харпер, — произнес он, не поднимаясь из-за стола. — Проходите.

Вивиан медленно вошла в кабинет, не торопясь занимать предложенное ею взглядом кожаное кресло, стоявшее напротив стола сенатора.

— Вы хотели поговорить со мной, сенатор? — ее голос прозвучал ровно, но внутри она чувствовала, как напряжение сковало ее позвоночник, словно стальной обруч.

Он сцепил свои тонкие длинные пальцы в замок и внимательно, изучающе посмотрел на нее своими темными, холодными глазами.

— Мисс Харпер, вам известно, что я за то, чтобы каждый имел право на собственное мнение. Но в нашем городе существуют определенные… негласные правила, которые лучше не нарушать, особенно если вы планируете продолжать свою карьеру в «Бостон Глоуб». Вы ведь амбициозная девушка, не так ли? И я уверен, что у вас большое будущее в журналистике.

В его голосе появились угрожающие нотки, скрытые за маской отеческой заботы. Он словно намекал на то, что ее дальнейшая судьба в газете может зависеть от ее поведения и от того, какие темы она выбирает для своих статей.

Вивиан почувствовала, как внутри нарастает холодная ярость. Она не любила, когда ею пытались манипулировать или угрожать, особенно таким завуалированным способом. Но она сохранила на лице невозмутимое выражение, словно не заметила скрытой угрозы в его словах.

— Безусловно, сенатор, — ответила Вивиан спокойно. — Я действительно люблю свою работу и надеюсь на успешную карьеру в «Бостон Глоуб». Именно поэтому я стараюсь быть объективной и честной в своих статьях, основываясь исключительно на фактах. Я верю, что именно такой подход ценится в нашей газете.

Она намеренно сделала акцент на объективности и фактах, словно напоминая сенатору о своих журналистских принципах и давая понять, что не собирается отступать от расследования под давлением или угрозами.

Сенатор слегка побагровел, но тут же взял себя в руки, стараясь не показать своего раздражения.

— Вы играете в опасную игру, мисс Харпер, — произнес он медленно, словно каждое слово взвешивал на невидимых весах. В его голосе не было явной угрозы, но Вивиан чувствовала ее в каждом слове, в каждой интонации. — Молодая женщина, журналистка… и вдруг оказывается там, где ей совершенно не место. В борделе. Подслушивает разговоры, которые никак не предназначены для ее ушей.

Вивиан выдержала его пристальный взгляд, не дрогнув. В серо-зеленых глазах горел огонек упрямства и решимости.

— Газета «Бостон Глоуб» всегда интересовалась правдой, сенатор. Разве вас это удивляет?

Рэндольф чуть склонил седеющую голову, будто рассматривая ее с нового, неожиданного ракурса.

— Правда… — повторил он, словно пробуя это слово на вкус. — Вы действительно верите, что правда имеет хоть какое-то значение в этом городе, мисс Харпер?

Он чуть подался вперед, и тень от лампы скользнула по его лицу, делая его черты еще более резкими.

— Лорд Сент-Джон, — продолжил он, понизив голос почти до шепота, — благородный человек. Он проявил великодушие, вмешавшись в тот вечер. Но даже его влияния может оказаться недостаточно, чтобы защитить вас, если вы продолжите совать свой нос не в свои дела. Поверьте мне, мисс Харпер, есть силы, которые гораздо могущественнее, чем вы можете себе представить. И они не остановятся ни перед чем, чтобы защитить свои интересы.

Вивиан невольно сжала пальцы в кулаки, но не отвела своего бесстрашного взгляда.

— Я не ищу защитников, сенатор.

Он усмехнулся — сухо, без тени веселья, обнажив желтоватые зубы.

— Вы, кажется, совершенно не осознаете, во что ввязываетесь, мисс Харпер. Или, может быть, осознаете, но слишком упрямы и горды, чтобы отступить?

Она предпочла промолчать, не желая давать ему лишнего повода для нападок.

— Что ж, — сказал он, беря в руки массивный стеклянный пресс-папье, лежавший на столе, и медленно перекатывая его в ладони, глядя сквозь прозрачный купол, будто изучая что-то невидимое, скрытое внутри, — скажем так: если вы не прекратите свои… расследования, мисс Харпер, мне придется напомнить вам, какое хрупкое положение занимает ваша газета в нашем городе.

Вивиан молчала, чувствуя, как в ней медленно закипает гнев.

— Неужели вы настолько боитесь слов одной женщины-журналистки, что готовы оказывать давление на целую редакцию? — наконец не выдержала она, и в ее голосе прозвучали стальные нотки.

Сенатор резко поднял на нее свои темные глаза, в которых вспыхнул недобрый огонек.

— На этот раз я вам не угрожаю, мисс Харпер. А всего лишь предупреждаю. Возможно, вам стоит серьезно подумать о своем будущем. О своей репутации. О том, какой след вы оставите в этом городе.

Она уже готова была ответить ему едким, полным сарказма замечанием, но в этот момент он вдруг резко протянул свою худую, но цепкую руку и крепко сжал ее запястье.

Вивиан невольно вздрогнула от неожиданности и боли и попыталась высвободить руку, но хватка сенатора была неожиданно сильной, его пальцы тисками сдавили ее тонкую кисть.

— Послушайте меня внимательно, мисс Харпер, — прошипел сенатор сквозь стиснутые зубы, его лицо побагровело от гнева, в глазах плясали злые искры. — Вам лучше забыть об этом деле. Забудьте о борделе, забудьте о том, что вы там видели и слышали. Не лезьте не в свое дело, если не хотите навлечь на себя большие неприятности. Вы понимаете, я… не позволю какой-то журналистке разрушить все, над чем я так долго трудился. К тому же… разумные женщины знают, когда следует отступить, — проговорил он тихо, наклонившись к ней так близко, что она почувствовала резкий запах его дорогого одеколона и кисловатый привкус виски, доносившийся из его дыхания.

Боль в запястье была такой сильной, что девушка с силой прикусила губу, чтобы не застонать, чувствуя, как внутри нарастает страх, который она изо всех сил старалась не показывать.

— Разумные мужчины знают, когда следует отпустить, — ответила она, стараясь, чтобы ее голос звучал твердо и уверенно, несмотря на бешеный ритм сердца.

Рэндольф сжал ее руку еще сильнее — всего на секунду, не больше, но этого хватило, чтобы на ее нежной коже осталась едва заметная синяя полоса. В этот самый момент дверь кабинета резко распахнулась, и в мягком свете настенных бра, отбрасывающих дрожащие тени на стены, возникла неожиданная картина: в обрамлении темного дверного проема, словно оживший сюжет из пикантного романа, стояли двое, поглощенные поцелуем. Дэш Уиттакер, беспечно прислонившись к косяку, склонился к Мадлен Роусон, чьи тонкие пальцы покоились на лацкане его пиджака, лениво перебирая ткань, словно пробуя ее на ощупь. Их губы были соединены с той откровенной неторопливостью, какая бывает лишь у людей, уверенных в своем праве на подобные вольности, а само их присутствие в этом кабинете выглядело столь непринужденно, что казалось, будто именно они, а вовсе не сенатор Рэндольф, были его полноправными хозяевами.

Вивиан ошеломленно замерла, забыв о боли в запястье и о гневе сенатора. Эта сцена была настолько неожиданной и абсурдной, что на мгновение выбила ее из колеи. Дэш и Мадам Роусон, словно не замечая никого вокруг, страстно целовались, преградив собой дверной проем. Мадлен, заметив сенатора, оторвалась от губ Дэша и удивленно вскинула брови, словно только сейчас осознала, где они находятся.

— О, сенатор! Простите, мы… мы не знали, что вы здесь, — произнесла Мадам Роусон, поспешно поправляя сбившиеся волосы. — Мы просто… искали более уединенное место для… беседы.

Дэш тут же отстранился, с присущей ему легкостью проводя ладонью по губам, словно смакуя послевкусие поцелуя, а затем — с той нарочитой грацией, какая могла быть либо свойством истинного джентльмена, либо откровенной насмешкой — чуть склонил голову в приветствии.

— Сенатор! Мисс Харпер! — выдохнул он, изображая смущение. — Право, мы не знали, что вы здесь… Надеюсь, мы не помешали? — спросил он с ленивой усмешкой, но в глазах его мелькнуло что-то острое, внимательное.

Его взгляд скользнул от Рэндольфа к Вивиан, заметив ее бледное лицо с решительно горящими глазами и крепко сжатую сенатором руку. Серые глаза гневно сверкнули, на скулах проявились желваки.

Сенатор тем временем медленно разжал пальцы, отпустив руку Вивиан, и повернулся к вошедшим, стараясь скрыть раздражение за вежливой улыбкой.

— Мистер Уиттакер, Мадам Роусон, — произнес он с непринужденной любезностью, в голосе звучали холодные нотки. — Все в порядке. Мисс Харпер всего лишь… проявила небольшое любопытство к моей скромной коллекции книг. Не так ли, мисс Харпер?

Сенатор бросил на Вивиан тяжелый взгляд, не оставляя ей выбора. Вивиан поняла, что сейчас ей нужно подыграть ему, чтобы избежать еще больших неприятностей. И она кивнула, стараясь улыбнуться как можно естественнее.

— Совершенно верно, сенатор, — произнесла Вивиан, стараясь скрыть дрожь в голосе. — Ваша библиотека действительно… впечатляет. Я просто … залюбовалась.

Сенатор перевел взгляд на Вивиан, и в его глазах снова мелькнуло предупреждение.

— Мисс Харпер, позвольте мне еще раз поблагодарить вас за интерес к моей библиотеке, — произнес он с нарочитой вежливостью. — Надеюсь, наша беседа была для вас… поучительной.

Он произнес это с легкой ленцой, но Вивиан почувствовала скрытый смысл.

— Несомненно, сенатор, — ответила она, встречая его взгляд без тени страха.

Мадам Роусон мягко коснулась локтя Дэша.

— Нам стоит вернуться в зал, дорогой. Ты ведь обещал мне кое-что…

— Конечно, моя прелесть, — легко согласился он, но задержался на секунду, наклоняясь ближе к Вивиан.

— Все в порядке, Харпер? — спросил он вполголоса, чтобы слышала только она.

Вивиан кивнула и натянуто улыбнулась, внутренне осознавая, что лжет.

Сенатор Рэндольф не из тех, кто забывает.

Когда они втроем вышли в коридор, Мадам Роусон с улыбкой покачала головой, точно актриса, покидающая сцену после особенно эффектного выхода.

— Не могу не отметить, что вы восхитительно целуетесь, мистер Уиттакер. Жаль, что это всего лишь игра.

— Мадам, — Дэш галантно приложил руку к сердцу, — но разве нам не стоит попробовать переиграть финал?

Вивиан едва не поперхнулась воздухом от удивления. Они говорили это с такой небрежностью, словно не целовались самозабвенно и не держали друг друга в объятьях всего пять минут назад. Ни тени подлинного увлечения, ни намека на искренность — лишь безупречно разыгранная партия. Спектакль, который они разыграли, чтобы спасти ее из лап сенатора, не давая в то же время последнему потерять лицо. Отличный ход!

А в это время в кабинете, сенатор Рэндольф все еще стоял у стола, сжимая в руке стеклянный пресс-папье. Его темный взгляд оставался прикован к закрывшейся двери.

* * *

Утро, как всегда, встретило редакцию «Бостон Глоуб» суетой, запахом свежей типографской краски и приглушенным гулом голосов, сливающихся с ритмичным постукиванием печатных машин, чьи клавиши дробно отмеряли ход событий, превращая их в газетные полосы. Сквозь высокие окна, слегка запотевшие от утреннего холода, врывался тусклый зимний свет, теряясь в суматохе разбросанных бумаг, дымящихся чашек с кофе и едва не падающих друг на друга стоп рукописей, от которых веяло пылью и чернилами.

Вивиан, аккуратно перехватив пальцами подол своего шерстяного пальто цвета сосновой хвои, стремительно пересекла редакционный зал, стараясь не запнуться о кипы газетных вырезок, разбросанных на столе Фрэнка Дойла, который, кажется, не видел разницы между архивом и обеденным столом. Под пальто скрывалось простое, но элегантное платье глубокого изумрудного оттенка, с высоким воротником и узкими манжетами, подчеркивающими тонкость запястий. Волосы, как обычно, были сколоты в строгий пучок, но несколько прядей все же выбились из-под заколки, будто сопротивляясь навязанному порядку, что, впрочем, было характерно не только для ее прически, но и для самой Вивиан.

Она ловко лавировала между столами, стараясь не обращать внимания на редкие взгляды, брошенные в ее сторону — кто с одобрением, кто с плохо скрытой завистью. Впрочем, последнее ее мало беспокоило. Газета жила по своим законам, и уважение здесь завоевывалось не миловидностью, а остротой пера.

Она уже собиралась заняться своими заметками, когда рядом возник Эдвард Фаррелл — карикатурист с вечно взлохмаченными волосами и неизменным пятном от чернил на манжете, с репутацией человека, знающего — или делающего вид, — что знает слишком много.

— Харпер, вы же обожаете совать нос не в свои дела? — лениво протянул он, усаживаясь на край ее стола с таким видом, будто в этом не было ничего предосудительного.

— Вы ошибаетесь, Фаррелл, — Вивиан даже не взглянула на него, разбирая бумаги. — Я сую нос исключительно в те дела, которые представляют интерес для моей журналистской работы.

— Ах, как благородно, — ухмыльнулся он. — Что ж, тогда вам точно будет интересно узнать, что Сент-Джон вновь оказался в центре подозрительных событий.

Его слова были обычной, колкой шуткой, и все же в них скользнуло что-то… другое.

Вивиан подняла на него взгляд, ровный и спокойный, но внутри уже нарастало ощущение тревоги.

— О, неужели? — ответила она с легкой усмешкой, возвращая листы статей в порядок. — Дайте угадаю: вы услышали это в очередной забегаловке, попивая сидр?

Фаррелл театрально всплеснул руками.

— Вот что мне в вас нравится, Харпер, так это ваша проницательность. Ну и полное отсутствие инстинкта самосохранения. Вы ведь в курсе, что с людьми, которые слишком глубоко копают, случаются… неприятности?

— Мне казалось, у вас художественная натура, Фаррелл, а не склонность к дешевым угрозам.

— Это не угроза, а факт, — пожал плечами Фаррелл. — Говорят, он всегда остается в тени…

— Он?..

— То есть Сент-Джон. Там, где он появляется, следом идут слухи, заговоры, интриги, а важные доказательства — внезапно исчезают.

— Слухи? — Вивиан приподняла бровь. — Надежная основа для расследования.

— Ах, Харпер, вы так молоды, — с притворным вздохом протянул Фаррелл. — Вам еще предстоит узнать, что в этом городе именно слухи правят миром. Иногда в них больше правды, чем нам хотелось бы.

Вивиан задумчиво постучала карандашом по столу.

— И все же, Фаррелл, откуда у вас эта информация?

— Ах, я бы с удовольствием назвал вам источник, но нам, художникам, свойственна тяга к загадочности. А вот вам, журналистам, — к безрассудству. Только вот вопрос: вы уверены, что хотите переходить дорогу человеку, у которого связи куда шире, чем у всей редакции вместе взятой?

— Фаррелл, журналистика — это не только писать о светских раутах, — ответила Вивиан ровным голосом, хотя внутри нее уже разгорался азарт. — Если в этом городе происходит что-то незаконное, мы должны об этом рассказать.

Фаррелл покачал головой.

— Вы смелая, Харпер. Надеюсь, и голова на плечах имеется.

С этими словами он поднялся и, одернув пиджак, скрылся среди репортеров.