Глава 16

Спустя полгода…

— Шува, идешь в кубрик или опять будешь с видом философа на закат залипать?

— Да ты че, ему же Машутка написала, он теперь до утра с места не сойдет, пока наизусть письмо не выучит.

Пацаны начинают ржать и стебать его по-дружески, но Борьке хоть бы хны. Показав средний палец, улыбается счастливо, как дурак, не в силах сдерживать радость.

Да и чего ее сдерживать? Все ведь всё прекрасно понимают.

Что ни говори, а ребята у него в экипаже мировые. Есть, конечно, парочка придурков из гадливых, но Борька быстро их утихомирил еще в начале. А уж за полгода и вовсе заимел такой авторитет, что с ним предпочитали лишний раз не бодаться. Знали, вмажет только так, и хоть гауптвахта ему, хоть трава не расти. Впрочем, большая часть сослуживцев была адекватной, берега не путала. И без того проблем хватало, чтоб ещё грызней заниматься. То болезнь морская схватит, то шторм нагрянет, то продует, то одежда вымокнет, то ещё какая-нибудь дрянь.

Адаптация и акклиматизация у многих проходила тяжело, со скрипом, некоторых даже спустя полгода нет-нет, да прихватывало. Борьке в этом плане несказанно повезло: пока почти весь экипаж новобранцев выворачивало наизнанку, он наслаждался морем, видом на заснеженные верхушки гор, и чего уж греха таить, своим прекрасным самочувствием. На фоне сине-зелёных бедолаг-сослуживцев оно казалось особенно прекрасным, и Борька не уставал благодарить свой организм за стойкость и умение быстро приспосабливаться.

Это умение отметил и офицерский состав, как и Борькину боевую подготовку, и успехи в учебе. Уже сейчас Шувалова звали служить по контракту после армии, и надо признать, идея очень прельщала.

Нравилась Борьке служба на корабле. И море как-то сразу полюбилось, и с пацанами было весело, и в целом интересно. Пожалуй, он мог бы стать военным, если бы не одно «но». Весомое такое, перечёркивающее все на свете. Имя ему было, конечно же, «Маша». Его Манюша, Машенька, Машутка…

С каждым днём тоска по ней становилась все нестерпимей. Несмотря на то, что ее искромётные письма скрашивали его пребывание в армии, они же делали его невыносимым.

Борька хотел к ней, рвался всем своим существом. За последние полгода он узнал о ней столько всего нового, с таких сторон она ему открылась и открыла его самого, что, порой, он сидел и не понимал, как они вообще раньше обходились только сексом и поверхностными шутками. А по всему выходило, большего-то между ними и не было. Либо в Машкиных проблемах утопали, либо выясняли отношения. Опять же из-за Машкиной неуверенность: то заревнует она, то начнёт извечное нытьё, что он ее не любит, то обидится с ничего.

Часто после скандалов у Борьки проскакивала злая мысль, что с такой дурной девкой далеко не уедешь. Глупая она — его Машка, поверхностная, закомплексованная — так он всегда считал, а теперь себя таким чувствовал. Ведь даже не попытался ее узнать, понять причины, почему она так себя ведет, почему все портит. А причина-то одна.

Не зря говорят, бедность не порок, но худшее из зол. Истинная правда. Иногда она может так задавить человека, что душит в нем все хорошее, оставляя на поверхности лишь страх, беспомощность и как следствие эту постоянную готовность защищаться, скалить зубы.

Вот и Машку его задавила нищета. Сейчас Борька понимал это очень отчетливо, ибо стоило ей лишь чуть-чуть набраться смелости и поверить в свои силы, как она стала совершенно иным человеком. Капелька уверенности, оказывается, творит чудеса.

Эти чудеса Борька наблюдал в каждом письме. И влюблялся все сильнее и сильнее в эту незнакомую ему девчонку с отличным чувством юмора, неиссякаемой энергией, бьющей фонтаном из каждой строчки, с невероятным жизнелюбием и кучей идей, планов, мечтаний.

Шувалов хотел разделить с ней все до единого мечты, тем более что многие они наметили вместе. Они вообще в последнее время довольно часто мечтали, строили планы и продумывали возможности их осуществления.

Как ни странно, это больше не ложилось априори целиком и полностью на Борьку. Машка тоже готова была работать, вкладывать свои силы наравне с ним. И хотя Шувалов считал это совершенно необязательным, а все же восхищался своей малышкой, гордился ей и любил.

Боже, как же он сильно любил эту девчонку! Иногда от этой любви его будто изнутри распирало и казалось, кожа по швам пойдёт.

Читал ее письма, представлял, как снимут с ней небольшой, частный домик. Борька давно уже присмотрел один в паре шагов от родительского. Домишко, конечно, убитый, но, если они с Машкой немного поколдуют: окна покрасят, потолки побелят, новенькие обои наклеят, да в саду наведут порядок, получится очень даже миленько. Во всяком случае, так его Машка заверяла, моментально подхватив эту идею и не просто подхватив, а сходив на разведку и осмотрев дом.

Борьке оставалось только диву даваться ее предприимчивости и тому, что он когда-то сомневался в ее и своих силах. Теперь от тех сомнений не осталось и следа. Шувалов знал, что вместе они, если не горы свернут, то уж точно в следующем году снимут тот домик, подшаманят его за лето, заберут Джима, поступят в университет, сыграют осенью свадьбу, а на Новый год рванут куда-нибудь на море — такой у них был план на ближайшее время после Борькиного возвращения из армии.

И Шувалову он не просто нравился, он им горел и жил, считая дни до дембеля. Однако, все равно никак не получалось уложить в голове, почему раньше все было иначе?

Почему, черт возьми, он даже не знал, что Машка обожает фильмы с Джеки Чаном и ее самое любимое блюдо — чебуреки?

Огромные такие, хрустящие, сочные, после рассказа о которых Борька полночи не мог уснуть, а Машка в следующем письме вовсю угорала над ним, пообещав в итоге приготовить их первым делом, когда он вернется. Так Шувалов узнал, что она, оказывается, умеет и любит готовить, а еще шить.

Недавно она записалась на курсы кройки и шитья в каком-то Доме Творчества, и теперь часто в ее письмах были рассказы про новых подруг, которых она там обрела, чему Борька был несказанно рад, так как на заводе у Машки в коллективе по-прежнему царила атмосфера неприятия и отчужденности.

К счастью, теперь его малышку это не задевало, она с головой погрузилась в своё хобби и с огромным энтузиазмом готовилась к конкурсу начинающих дизайнеров, который должен был состояться осенью.

Про этот конкурс Борька знал, если ни все, то достаточно, чтобы почувствовать себя его участником. Машка присылала ему свои наброски эскизов, делилась идеями, как и что сошьет, и ужасно волновалась.

Пусть победа не открывала каких-то больших возможностей, но все же конкурс должен был освещаться в местных новостях и приз обещали денежный. Машка уже вовсю им распоряжалась в своих мечтах, планируя отложить его на ремонт их домика. Борьку это ужасно веселило, и в то же время озадачивало.

Ему до сих пор не верилось, что девушка, спустившая его трехмесячную зарплату на себя, теперь вдруг готова вложить весь свой заработок в их общую жизнь. Шувалов не понимал этого так же, как не понимал, почему на конкурс допускаются совершеннолетние.

Обычно, такого рода мероприятия проводились исключительно для школьников, но никак не для двадцатидвухлетних девиц, не имеющих образования и работающих на заводе. Что-то здесь не складывалось. Вот только обдумать, как следует, каждый раз не получалось. Да и Машкины письма, полные энтузиазма и оптимизма, как-то разом гасили все его подозрения, оставляя лишь тепло и улыбку.

Вот и сейчас Борька читает, а губы, будто живя отдельной жизнью, расползаются в улыбке. Правда, ровно до тех пор, пока Машка не начинает рассказывать про свою чудную преподавательницу и ее обожаемого сыночка — Павлушу, о котором она не устает говорить на каждом занятии, расписывая его неземным, успешным красавцем и просто мечтой всех девчонок.

«Представляешь, сегодня мы, наконец, увидели ее ненаглядного Павлушу и, ты не поверишь, он действительно оказался довольно симпатичным мужчиной. Не неземным красавцем, конечно, как Нина Степановна расписывала, но многие девчонки сидели, открыв рот, а уж, когда увидели его «Тойоту», так и вовсе начался ажиотаж. Тебе надо было это видеть, Борь, смех, да и только))»

О, Борьке это даже видеть не надо, он прекрасно знает, что с девками делает наличие у мужика колёс даже отечественных, не говоря уж про иномарку. А еще он знает, что, если, кто и падок на всю эту мишуру, то, в первую очередь, его Машка, а потому очень отчетливо представляет ее в числе открывших рты, кукушек.

Стоит только об этом подумать, как воображение тут же любезно подбрасывает ему картинку, в которой его Машка своими ангельскими, голубыми глазищами совсем не ангельски жрет Павлушу на «Тойоте», а тот, конечно же, замечает ее интерес и предлагает прокатиться.

От захлестнувших эмоций Шувалов сминает в кулаке ни в чем не повинное письмо и, зажмуривается, чтобы прогнать проклятые образы, но откуда-то из глубины уже поднимается едкая, желчная муть сомнений.

Боря раз за разом перечитывает письмо, пытаясь что-то обнаружить между строк, почувствовать намек на Машкин интерес к другому мужику, но ничего этого нет. Вот только его это отнюдь не успокаивает, поскольку и к нему она не проявляет ни грамма того самого интереса.

Если вначале они хотя бы шутили на тему секса, флиртовали, то теперь ни о чем таком и близко речи не заходит.

Да, их общение стало более глубоким и близким, но больше дружеским. Только сейчас впервые осознав это, Шувалов всерьез напрягается.

Нет, так дело не пойдет. Он ей не младший братик или друган, и пора бы ей об этом напомнить.