Глава 18

— Алёнушка, ну, ты чего? — притягивает ее Любовь Геннадьевна к своей пышной груди. — Не плачь, моя хорошая. Все образумится. Борька он не злобливый. Упрямый, конечно, гордый, но не злобливый.

— Вот именно, что упрямый и гордый, — шепчет Алёнка, глотая слезы, ничуть не успокоенная словами Любовь Геннадьевны.

— Так, ну-ка прекращай мне тут сырость разводить! — обрывает она ее строгим голосом. — Слезами горю не поможешь. Лучше расскажи все, как есть, и мы что-нибудь придумаем.

Правда, когда Алёнка, запинаясь на каждом слове и всхлипывая, посвящает ее в «гениальный» план Гладышева, Любовь Геннадьевна в этом уже не уверена.

— Мда… Дела-а, — резюмирует она с тяжелым вздохом и, подойдя к окну, закуривает, поражаясь, какие страсти кипят, оказывается, у их молодняка. — Ну, крестничек! Ну, удружил. А я-то думала, это Машка тебя подбила, а оно вон что…

Она качает головой, всем своим видом, будто говоря: «Ой, что будет…», и у Алёнки внутри сводит судорогой от страха и неизвестности.

— И что теперь делать? — спрашивает она едва слышным шепотом, утирая все еще бегущие по щекам слезы.

— Ну, теперь уж только продолжать, — парирует Любовь Геннадьевна буднично и, затушив сигарету, снова отправляет Алёнку в нокаут. — Но вот когда вернется, я бы на твоем месте, не стала признаваться, что это ты писала вместо Машки.

Что ж, догадаться не сложно, к чему Любовь Геннадьевна клонит. Однако несмотря на то, что Алёнка ужасно боится Борькиной реакции, идея начать их непосредственное знакомство с очередного вранья, вызывает у нее абсолютнейшее отторжение.

— Нет, это будет как-то неправильно, — открещивается она, твердо решив, что тайн и интриг с нее достаточно. Не того она поля ягода.

— Ну, знаешь, правильно-неправильно, а надо быть хитрее, — назидательно замечает Любовь Геннадьевна. — Хочешь, чтобы он на тебя всех собак спустил и обходил десятой дорогой? Думаю, нет. Тогда молчи себе в тряпочку и бери его разобиженного на весь свет, утешай. Пусть он тебе в жилеточку плачет, привыкает к тебе, а когда привыкнет, тогда уже и откровенничай.

Алёнка, не выдержав, прыскает и начинает смеяться.

— А чего ты смеешься? Думаешь, я тебе плохого посоветую?

— Не думаю, теть Люб, но мы вообще-то о твоем сыне говорим.

— Ой, ну, пристыдила прямо, — фыркает Любовь Геннадьевна. — Сын-то от меня никуда не денется, а вот хорошие невестки на дорогах не валяются. Так что мотай на ус и давай, ешь чебуреки, я для кого тут все утро у плиты торчала?!

От ее слов у Алёнки в горле встает ком, глаза снова начинает щипать, а щеки заливает румянец смущения и удовольствия. Оказывается, это безумно приятно, когда тебя вот так безоговорочно принимают в семью даже после такого обмана, хотя, конечно, Алёнка не может не спросить.

— Тёть Люб, ты ведь на меня не сердишься из-за всей этой катавасии?

— О, Господи, чего мне на тебя сердиться?! Нет, конечно, — отмахивается Любовь Геннадьевна, подливая Алёнке чай. — Но вот крестничку скажу пару ласковых, а то смотрите-ка, умник хренов. Лезет, куда его не просят. А ты давай, ешь, пока не остыли. И подумай над тем, что я тебе сказала.

Алёнка с облегчением выдыхает и, кивнув, принимается за чебуреки. Подумать действительно есть о чем. И несколько дней Алёнка усердно этим занимается, но так и не придя ни к какому решению, следует знаменитому примеру Скарлетт.

Будь она, конечно, постарше, наверняка загрузилась бы по полной программе, но, пожалуй, тем и прекрасна юность. Пусть мир и видеться в розовых очках, но в нем не бывает неразрешимых задач, просто всему свое время. Впереди был еще целый год, а уж за год можно что-то придумать.

С этой мыслью Алёнка забирает из почтового ящика два письма: одно от Гладышева, другое — от Борьки.

Ольга Андреевна, заметив в ее руках конверты, как всегда неодобрительно качает головой, но Алёна уже давно перестала обращать внимание на материнские вздохи.

Закрывшись у себя в комнате, чтобы никто не отвлекал, она первым делом вскрывает письмо от Борьки. Хоть они с Гладышевым в последнее время сдружились и вели довольно активную переписку, но все же его письма не вызывали у Алёнки и сотой части тех чувств, что вызывали Борькины.

Пока она читала их, весь мир для нее сжимался до размеров тетрадного листа и все, абсолютно все переставало иметь значение, кроме того, что происходило где-то там в северо-восточной части их огромной страны.

На сей раз все так же: стоит только развернуть сложенный пополам лист, как даже кровь замедляет свой ток в Алёнкиных венах в предвкушении чего-то волшебного.

Однако, прочитав первые строки, Глазкова понимает, что «волшебства» не будет. Это письмо другое, непохожее ни на одно из тех, что Шувалов писал ей до этого.

В нем нет ответов ни на один вопрос из ее предыдущего письма, нет забавных историй о сослуживцах и корабельном быте, и главное в нем нет привычной теплоты и юмора. Зато куча вопросов о предстоящем отпуске: как она собирается его провести, где, с кем и о Доме Творчества: о конкурсе, Нине Степановне и, что уж совсем странно, о Павлуше.

Алёнка недоуменно вскидывает бровь, ничего не понимая. Вроде бы выглядит, как проявление заботы и интереса, но Глазкова чувствует что-то не то.

Вот только что? Вроде бы в прошлом письме ничего такого особенного не писала. Может, кто-то ему что-то рассказал? Однако, эти вопросы отходят на второй план, как только она приступает к последней части письма, в которой Борька откровенно и во всех подробностях рассказывает ей о том, как скучает.

Пожалуй, никогда еще Алёнке не было так неловко, хотя скромницей и ханжой она себя не считала. Видела и порно, и что уж греха таить, изучала свое тело, да и с подружками в Омске часто говорили на тему секса, а уж в Доме Творчества девчонки вообще не стеснялись делиться подробностями своей интимной жизни, у некоторых она была довольно бурной. Но все это оказалось ничем на фоне пошлого Борькиного «хочу вылизать тебя» и грубоватого «адский стояк каждую ночь при мысли о тебе».

Шувалов откровенно описывал, как он хочет, и что с ней сделает, когда вернётся, и Алёнка не знала, как реагировать. С одной стороны, его желания вызывали в ней жар и волнение, а с другой — ревность, ибо хотел он вовсе не ее, а свою «хрупкую», тощую Машку.

Она была объектом его сексуальных фантазий, ей он посвящал свои мысли и желания, а Алёнка, читая их, чувствовала себя так, будто подсматривает в замочную скважину. Это было противно и больно.

Не так она представляла их с Борькой отношения. И хотя объективно понимала, что это нормально вести со своей девушкой такого рода переписку, все равно не могла себя пересилить. Гордость не позволяла.

Как и всякая девчонка она думала о своём первом разе, представляла, фантазировала…

В этих фантазиях не было лепестков роз, шелковых простыней, свечей и прочей сахарной чуши.

С недавних пор там был просто Шувалов, но Шувалов, у которого «адский стояк» был на неё — на Алёну, совсем не хрупкую, не худенькую и вообще ни разу не блондинку.

Так и только так Глазкова готова была разделить с ним какой бы то ни было сексуальный опыт. И никаких уступок она в этом делать не собиралась даже из страха, что Шувалов узнает правду.

В конце концов, она себя не на помойке нашла, чтобы подыгрывать парню, в которого влюблена, когда он хочет совершенно другую девушку.

— Прости, Боря, но секс по переписке отменяется. Придется тебе, дорогой, пересмотреть свои вкусы, либо…

Об этом Аленка даже думать не хочет, да и сейчас куда важнее сочинить очередную байку, почему Машка вдруг решила практиковать воздержание.

Сложно, но не невозможно. Этим Аленка и занялась.