Глава 19

Год спустя…

Наверное, каждый так или иначе с особым чувством ждёт своего восемнадцатилетия. У Алёнки были аж целых две причины: собственно, само совершеннолетие и возвращение Борьки. То, что обе выпали на один день виделось ей не иначе, как знаком судьбы. Причем, несмотря на все нюансы и более, чем справедливые опасения, знаком хорошим.

Нет, она не ждала, что Борька придет в восторг от перемен в своей жизни или воспримет их спокойно. За полтора года переписки Алёна в достаточной мере изучила Шувалова, и не сомневалась, бури не миновать. Все ее заботы на данный момент сводились банально к тому, чтобы понравиться Шувалову внешне.

То, что с ней гораздо интереснее, чем с Машкой, Глазкова давно поняла из Борькиных же слов. Шувалов часто задавался вопросом, почему раньше у них все было иначе. Это тешило Алёнкино самолюбие и дарило надежду, что однажды, когда обида и гнев утихнут, Борька вспомнит, как ему было хорошо с ней все эти полтора года, и даст их отношениям шанс. Сейчас же главное, чтобы симпатия, завязанная на их общении, совпала с визуальной, ну, и, конечно, чтобы перестала ассоциироваться с Машкой.

В идеале, Алёнке по-девчоночьи хотелось, чтобы Шувалов увидел ее и, как в кино, застыл с открытым ртом, забыв, не то, что про Машку, а обо всем на свете, но Глазкова, посмеиваясь над собой, объективно понимала, что «кинА», скорее всего, не будет.

Так-то оно так, но все же присущий ей здравый смысл был бессилен перед оптимизмом первой влюбленности, приправленной щедрой порцией девичьих грез.

Все утро Алёнка стояла возле зеркала и никак не могла определиться с прической, и макияжем, хотя ещё два месяца назад распланировала и отрепетировала каждую деталь сегодняшнего дня. Но сейчас, глядя на себя такую нарядную в этом белом коротеньком платье с тоненькими лямочками, в серебристых босоножках и с уложенными в крупные локоны, волосами, Аленка едва не впадает в истерику.

Всё как-то кажется через чур. И ногти эти розовые, и макияж, и шпильки вместо сандалий. Не то, чтобы для Алёнки выглядеть подобным образом в новинку, просто настолько тщательно она ещё никогда ни к чему не готовилась. Это смущало. Глазкова чувствовала себя какой-то дурочкой.

Ну, вот чего, спрашивается, она вырядилась на вокзал, как на красную дорожку? А эпиляция в интимной зоне к чему и кружевные трусики? Будто не знакомиться идет, а себя предлагать.

От этой мысли, Алёнке становиться не по себе. Едва не плача, она сбрасывает босоножки и обессиленно падает на кровать, прикладывая холодные от волнения ладони к горящим щекам.

— Боже, я сойду с ума! — шепчет она, глядя на часы. У неё остается всего двадцать минут, чтобы собраться с силами, а она понятия не имеет, где их взять.

С каждой секундой сомнения и страхи окружают плотным кольцом, сдавливая диафрагму, и Алёнке становиться нечем дышать при мысли о том, что она, возможно, не понравится Шувалову, учитывая его вкусы…

Как ни стыдно признавать, но однажды она не выдержала и, раздобыв у Мишки адрес, сходила, посмотрела на Машку Скопичевскую. Пожалела Глазкова, конечно, знатно, ибо с тех пор не знала, что делать со своим высоким ростом, широкой костью, темными волосами и проклятой мыслью, что она совершенно не в Шуваловском вкусе.

Ее подружка из Дома Творчества — Татка уверяла ее, что мужские вкусы так или иначе сводятся к красоте.

— Ты у нас красавица, Лёнь, — говорила она, — прекращай париться. Если твой Шувалов не идиот, то будет рад. На тебя вон даже Павлуша заглядывается, а он не какой-то там зеленый солдатик. Взрослый мужик, опытный, при деньгах к тому же. У таких девок всегда вагон, а он на тебя слюни пускает.

Алёнку Таткины аргументы, как ни странно, подбадривали. Пусть Павлушино внимание не интересовало от слова «совсем», но все же вселяло какую-никакую уверенность, что и она тоже ничего.

Да, не миниатюрная статуэточка, но зато статная и эффектная, как говорила ей Нина Степановна. Оставалось только надеяться, что Борька разделяет мнение Павлуши и его матери, а не Аленкиных мелкорослых одноклассников с их насмешливым «баба-гром».

— Алёна, Олег пришел, — врывается в Алёнкины переживания звонкий голос Ольги Андреевны.

Метнув взгляд на часы, Глазкова с ужасом обнаруживает, что двадцать минут истекли. Подскочив с кровати, она начинает метаться по комнате, как курица с отрубленной головой, не зная, что делать и как вообще быть.

— Ты готова? — словно в насмешку спрашивает Ольга Андреевна, заглянув к ней в комнату.

Алёнка замирает, глядя на мать, и тяжело сглатывает, понимая, что она не просто не готова, она едва способна соображать от волнения.

— Может, не пойдешь? Все-таки у тебя день рождение, да и парню лучше без тебя переварить новость, — моментально оценив ее состояние, предлагает Ольга Андреевна.

И Алёнке очень хочется смалодушничать и позволить Гладышеву самому расхлебывать. Более того, все ей так и советовали поступить. Олег, Мишка, Татка, Любовь Геннадьевна — все считали, что лучше ей не лезть под горячую Борькину руку. Она и сама это понимала, но не могла оставить его с такой болью и шоком наедине.

Боялась, что пока будет отсиживаться в стороне, произойдет что-то такое, что вряд ли можно будет исправить. Что-то внутри настойчиво требовало, чтобы она была рядом и имела возможность все объяснить, поддержать и попросту попросить прощение. А еще, помимо всего прочего, Алёнке просто принципиально важно было увидеть Шувалова до того, как он все поймёт, и гнев затопит его с головой.

Она хотела посмотреть в глаза тому Борьке, которого любила на протяжении этих полутора лет; тому Борьке, который еще не знает боли предательства и обмана, не знает, кто такая Алёна Глазкова и что она сделала. Чтобы он взглянул на неё чистым, без примеси злости и обиды, взглядом. Ибо так и только так есть шанс ему понравиться. Потом может быть слишком поздно.

Упустить такую возможность она боялась гораздо больше, чем Борькиной ярости. Поэтому, преодолевая подступающую панику, Алёнка качает головой и, втянув с шумом воздух, бросает взгляд на себя в зеркало.

Убедившись, что платье и прическа в порядке, она обувается, подхватывает сумочку и решительно направляется в прихожую, где ее уже заждался Гладышев.

— Ну, наконец-то, и часа не прошло, — конечно же, не может он удержаться от шпильки, но в следующее мгновение расплывается в своей сногсшибательной улыбке и достаёт откуда — то из-за спины огромный букет. — С днём рождения, капуша!

— О, боже! Это мне? — от неожиданности ахает Алёнка, всплеснув руками.

— Ну, не Борьке же, — со смешком закатывает Гладышев глаза.

— Да кто тебя знает, — слегка покраснев, смеется Алёнка.

Пока она суетится вокруг букета, все страхи и волнения отходят на второй план. Олег рассыпается в ироничных комплиментах и поздравлениях, Алёнка не остаётся в долгу и подкалывает его, Ольга Андреевна смеётся, наблюдая за их дружеской пикировкой.

Полтора года переписки и общее дело не прошли бесследно. Сблизили. Именно легкость, с какой они с Гладышевым продолжили своё общение после его возвращения месяц назад, дарила Алёнке веру, что и с Борькой получится, когда тот немного придёт в себя.

— Как ты? Может, лучше сразу к теть Любе поедешь? — спрашивает Олег, когда они выходят из подъезда.

— Нет, кто-то же должен проследить, чтобы Шувалов не прикопал тебя в ближайшем лесочке, — пытается Алёнка шутить, но получается из рук вон плохо. Гладышев натянуто улыбается и, не говоря больше ни слова, садиться за руль отцовской машины.

Видно, что нервничает он не меньше Глазковой, и это, как ни странно, заставляет ее держать себя в руках, быть сильной, а не паникующей, дрожащей от ужаса, влюблённой дурой, только сейчас в полной мере осознающей всю неприглядность того, что она натворила.

— Господи, пожалуйста, пусть все будет хорошо! Пусть он не держит на нас зла, и ему будет не слишком больно! — шепчет она весь оставшийся путь в надежде, что они будут ехать, как можно, дольше.

Но через пару минут Гладышев припарковывается у здания железнодорожного вокзала, и Аленке кажется, будто весь мир замирает. Остаётся лишь панический страх, сумасшедший стук ее сердца, предвкушение встречи и робкая надежда, что все обойдётся.

С этим набором, взяв Гладышева под руку, Глазкова на дрожащих, ватных ногах заходит в здание вокзала и лихорадочно оглядывается.

Людей немного, но их внимания хватает, чтобы почувствовать себя не в своей тарелке. Под липкими взглядами Алёнке нестерпимо хочется одернуть подол и красться на цыпочках. Цокот каблучков по мрамору кажется оглушительным.

Скривившись, Алёна чувствует, как по спине стекают капельки пота, и это приводит ее в ужас. Платье-то совсем тонюсенькое.

Втягивая судорожно душный, июньский воздух, Глазкова в который раз сетует, что разрядилась в пух и прах. Выглядеть красиво — это, конечно, хорошо, но главное, чтобы вся эта красота была к месту. Алёнка же, как раз, мимо кассы. И вот что теперь делать?

— Не ссы, прорвёмся, — видимо, почувствовав ее упаднический настрой, подбадривает Олег. Но судя потому, как вспотела его ладонь, сам он недалеко уехал.

— Как думаешь, он поймет? — не в силах больше держать в себе свои страхи спрашивает Аленка, но, если Гладышев что-то и ответил, то она не услышала.

Двери, ведущие на перрон, открываются, и из них бурным потоком выносит галдящий народ, заставляя Гладышева и Глазкову замереть в напряженном ожидании.

Шувалова Алёнка узнает сразу же и забывает, как дышать. Она тысячу раз представляла, как он вот так же, сквозь толпу, подобно Титанику, разрезающему гладь океана, пойдет ей навстречу, но ее фантазии и рядом не валялись с оглушительной по силе чувств и эмоций реальностью.

Что она там говорила насчет “кинА”? Не будет?

Чушь. Самое что ни на есть кино сейчас и было. Только роль соляного столба с открытым ртом досталась самой Алёнке. И нет, вовсе не потому, что фото обмануло, и Шувалов вдруг оказался красавцем, каких свет не видывал. Отнюдь. Всё те же грубые черты лица «из-под топора», но боже, какой от них веяло мужественностью, какой силой, уверенностью.

Алёнка смотрела на эту совершенно-нечеловеческую, звериную мощь, вылитую из бронзы, и внутри у неё все трепетало. Никогда ещё ей не доводилось встречать таких мужчин, которые одним своим присутствием заполняли все пространство и заставляли даже «бабу-гром», вроде нее, чувствовать себя хрупенькой девочкой. И дело было не только в том, что Шувалов весь был, как будто чересчур: высоченный, мускулистый, с широченными плечами и огромными ручищами. Просто от него исходила такая сильная, мужская энергетика, что Аленка захлебывалась, тонула, абсолютно не готовая ни к этим сокрушительным эмоциям, ни к реакции собственного тела, которое, стыдно признать, но откликалось на передоз тестостерона волнующим томлением внизу живота. Особенно, когда ее обдало резким порывом воздуха и терпким ароматом, исходящим от Борьки.

— Ну, привет, дохлятина, не окочурился там? — с улыбкой притягивает Шувалов Гладышева в свои медвежьи объятия и хлопает здоровенной лапищей по тощей спине.

— Иди на хрен! Ты че, блин, жрешь? Мордоворот такой! — возвращает Гладышев любезность, взъерошивая Борькины волосы. Парни смеются и обнимаются еще крепче.

Алёнка с улыбкой наблюдает за ними и пытается прийти в себя, успокоиться, но ничего не выходит.

Шувалов отступает от Гладышева и, наконец, обращает на нее внимание.

— Привет, — улыбнувшись краешком губ и мазнув совершенно-безразличным взглядом своих счастливых глаз, кивает он ей.

— Привет, — выдавливает Алёнка хрипло и, понимая, что другого шанса прикоснуться у неё не будет, протягивает руку. — Я — Алёна.

Борька удивленно вскидывает бровь, Глазкова краснеет, догадываясь, как нелепо выглядит ее жест, но ничего не может с собой сделать. Ей нужно это прикосновение. И когда Шувалов отвечает ей аккуратным, почти нежным рукопожатием, понимает, насколько оно нужно.

Все внутри переворачивается, когда ее дрожащая рука тонет в его крепкой, мозолистой ладони.

Алёнка смотрит в зелёные, насмешливо-прищуренные глаза и едва сдерживается, чтобы не обнять этого бесконечно родного и в то же время совершенно чужого человека. Ей не верится, что это с ним она строила планы, мечты, делилась сокровенным. Наверное, она бы не выдержала и сделала какую-нибудь глупость. Но, к счастью, Шувалов вовремя возвращает ее с небес на Землю.

— Боря, — подмигнув, крепко пожимает он ее руку напоследок, однако, заметив кого-то в толпе, сразу же забывает о ней. — О, Игнат, ты все-таки решил здесь пересесть?!

К ним подходит какой-то тщедушный парнишка и начинает что-то быстро тараторить, но Алёнка уже не слушает. Ее трясет, словно припадочную, стоит заметить, как Борька скользит ищущим взглядом по суетящейся толпе.

Кого он ищет, догадаться не сложно, и Алёне больно осознавать, что уже через каких-то полчаса счастливый блеск в его глазах и эту искреннюю, тёплую улыбку сменят гнев и разочарование.

Чувствуя, что спина окончательно взмокла от напряжения, Глазкова шепчет Гладышеву, что отлучится на пару минут и спешит в туалет, где несколько долгих минут держит трясущиеся руки в ледяной воде.

Своеобразная криотерапия приводит немного в чувство и помогает собраться с мыслями. Отдышавшись, Алёнка покидает свое убежище и возвращается обратно.

Правда, парней на том месте уже нет, но это не вызывает волнения. Глазкова знает, что Олег не оставит ее одну на вокзале. И точно: осмотревшись, она быстро замечает край Борькиной красной, спортивной сумки, выглядывающей из-за колонны неподалеку.

Удовлетворенно улыбнувшись, Алёнка решает немного пошутить: подкрадывается к колонне со стороны Гладышева и уже хочет напугать, как слышит напряженный голос Олега:

— Я тебе потом все объясню, ты не кипишуй.

— В смысле не кипишуй? Машка где? — явно начинает горячиться Борька. У Алёнки от тона его голоса внутри все обрывается. Только-только утихшее волнение достигает такой отметки, что кажется, она умрет прямо на этом же месте.

— Поехали домой, всё нормально с твоей Машкой, на работе ещё, — торопливо заверяет Олег. Шувалов, помедлив несколько секунд, видимо, просто кивает. Алёнка от облегчения едва не стекает по колонне, но уже в следующее мгновение забывает, как дышать.

— А это че за бабень с тобой, кстати? — небрежно уточняет Боря.

— Понравилась? — дразнит Гладышев.

Глазкова вжимается всем своим разгоряченным телом в ледяной мрамор и, стиснув до боли пальцы, застывает в ожидании ответа.

— Смеёшься что ли? Кобылень такая — с меня ростом, — открещивается Шувалов. Алёнка каменеет, тошнота подступает к горлу, а глаза, будто обжигает кислотой.

— Боря, ты в бабах вообще не сечешь. Это не «кобылень», а порода! Не то, что твоя заморышная курица.

— Ну, ты радуйся, что не секу. Забирай себе свою «породу», а мне оставь мою «курицу».

Они хохочут, а у Алёнки внутри все умирает. Не видя ничего перед собой, она идет куда-то, словно сомнамбула, лишь бы подальше от этого уничижительного хохота и разбившего ей сердце грубого, и не оставившего ни единого шанса: «кобылень такая — с меня ростом».