Глава 20

— Ну, и где она есть? — вернувшись из туалета, растерянно чешет Гладышев макушку, оглядываясь вокруг.

Шувалова занимает тот же вопрос, только относительно Машки. Вероятность, что ей просто-напросто не дали отгул, Борьку ничуть не успокаивает. Чувствует он на каком-то совершенно-необъяснимом уровне, что дело в чем-то другом, и явное напряжение, исходящее от Гладышева, это только подтверждает.

— Слушай, ушла она похоже, — не выдержав, замечает Борька, когда они по третьему кругу начинают обходить вокзал.

В другое время Шувалов бы и слова не сказал, но, черт возьми, он полстраны проехал, трое суток в поезде трясся, не говоря уже о том, что родных два года не видел! Ему сейчас гоняться по всему вокзалу за какой-то непонятной девицей — вообще не досуг.

— Странно это. Не в ее духе. Что к чему вообще? — меж тем продолжает недоумевать Гладышев, будто не замечая, что Борькино терпение на исходе. — Может, услышала, как ты ее назвал?

— Блин, Олежа, — едва не взывает Шувалов, как стая волков.

Нет, он, конечно, все понимает. Некрасиво и грубо получается, если Гладышев прав. Вот уж что-что, а обижать девушку Борьке не хотелось, но не бегать же теперь за ней весь день. В конце концов, что такого прям обидного он сказал?

Да, не стоило ее сравнивать с кобылой, но кто же знал, что она будет уши греть?!

И вообще странная она какая-то: да мало ли, кто и что ляпнет, что теперь на каждого реагировать? Детей им не крестить, для кого, спрашивается, цирк устроила? Могла бы хотя бы предупредить Гладышева, а то ведь переживает теперь, что крайне удивляет Борьку. Раньше он за другом не замечал, чтобы тот так трясся над какой-то девчонкой. Наверное, влюбился.

— Слушай, поехали уже, потом разберешься, какая муха твою зазнобу долбанула. Я извинюсь, если что.

В ответ Борька ожидал чего угодно, но уж точно не того, что Гладышев смутиться и буркнет себе под нос:

— Она не моя «зазноба».

Что сказать? ЧуднО. Если честно, Борька ни черта не понимает, и его это начинает страшно бесить. Зачем, спрашивается, надо было тащить эту девку встречать его? Он ее знать не знает.

— Ну, тогда тем более, — проглатывая крутящийся на языке матерок, подытоживает он. — Поехали. Ничего с этой… как ее там?

— Аленой, — цедит сквозь зубы Гладышев, недовольно сверкая глазами.

— Да, Аленой, — покладисто повторяет Борька, едва сдерживая смех. Кажется, Гладышев и впрямь влюбился. — Ничего с ней не случится. Она на своих длиннющих ножищах уже наверняка до дома доскакала.

— А ты все-таки ножищи-то заценил, — как-то враз повеселев, дразнит Гладышев.

— Ну, блин, я же не слепой, — со смешком отзывается Борька.

Хоть высокие девчонки и не особо в его вкусе, но объективно он понимал, ноги у этой Алёны — отпад, а уж задница под коротеньким платьицем и вовсе закачаешься: круглая, упругая, так и манящая отвесить хороший шлепок.

Нет, Шувалов, определённо, не слепой, к тому же очень и очень голодный, но Гладышеву, конечно, об этом знать совсем необязательно, а то, если правда влюбился, еще и драться кинется.

— Ладно, погнали, — осмотревшись ещё раз, тяжело вздыхает Олег, сдаваясь. Шувалов чуть ли не осеняет себя крестным знамением, когда они, наконец, садятся в машину.

Пока едут до Борькиного дома, Гладышев рассказывает о работе на Севере, о том, что заработал кучу денег. Борька искренне рад за друга, хотя немного берет досада, что сам он полтора года потратил, можно сказать, впустую.

К счастью, загрузиться на эту тему он не успевает, Гладышев припарковывается у ворот его дома, и как только Борька выходит из машины, на улицу высыпает вся родня, друзья и даже соседи. И начинается круговорот объятий, поздравлений, шуток, смеха, слез радости и какой-то оголтелой суеты.

Кто-то снимает на камеру, кто-то открывает шампанское, кто-то пускает фейерверк, кто-то что-то спрашивает, другой рассказывает. У Борьки от какофонии звуков голова идёт кругом. Он и забыл, какая шумная у них компания.

Благо, во все это сумасшествие вмешивается Любовь Геннадьевна, и он зацелованный, обласканный и совершенно дезориентированный сбегает к себе в комнату, чтобы принять душ, переодеться и хотя бы немного прийти в себя.

— Сыночка, ты только недолго, — просит Любовь Геннадьевна, проскользнув в комнату вслед за ним.

— Хорошо, мам, — улыбается Борька. Так странно вдруг слышать это ласковое «сыночка». И, видимо, не только ему.

— Какой же ты… — качает головой Любовь Геннадьевна со слезами на глазах, словно поверить не может тому, что видит.

— Какой?

— Мужичара, Борька! Самый что ни на есть мужичара, — хохотнув, взъерошивает она ему волосы и притягивает в свои объятия, шепча, — но для меня ты все равно всегда будешь моим маленьким сыночкой, моим львеночком золотым.

— О, Господи, мам! — смеется Борька, вот только, если раньше его смущало такое проявление чувств, то теперь было просто приятно и хорошо.

Вдыхая знакомый с детства аромат духов, его понемногу отпускает. Он больше не захлебывается эмоциями и не чувствует себя так, будто его по голове ударили. Он просто рад: рад родным стенам, близким людям, знакомым вещам и просто свободе.

Поэтому, отмахнувшись от зудящего под кожей нетерпения увидеть Машку, решает насладиться моментом: горячим душем, мягкой, вкусно пахнущей кондиционером футболкой, маминой стряпней, разговорами с друзьями и родственниками, их шутками, спорами и той задушевной атмосферой, какая бывает только в близком кругу.

Однако, спустя несколько часов, когда эйфория и радость идут на спад, напряжение начинает нарастать в нем с новой, ещё большей силой.

Шувалов потихонечку замечает переглядывания матери с Гладышевым, неловкое молчание при упоминании Машки и торопливые попытки сменить тему, когда речь заходит о чем-то, связанном с ней.

Что-то происходит. Ему становиться это очевидно, когда на пороге появляется та самая Алёна, и родственники все, как один, восклицают с радушными улыбками:

— Алёнушка, ну, наконец-то!

— Проходи, моя хорошая, — подскочив, начинает суетиться вокруг нее его мать.

Девчонка краснеет, как помидор и, улыбнувшись, по очереди обнимается с его отцом, теткой, двоюродной сестрой и даже бабушкой, что уж совсем за гранью Борькиного понимания.

Он смотрит на эту Алёну и не знает, что вообще думать. Ее усаживают прямо напротив него, и их взгляды то и дело встречаются. Да что там?! Эта Алёна не сводит с него глаз, думая, что он не замечает.

А он замечает и ещё как! Причём абсолютно все: и то, что у неё руки дрожат, пока она пытается отрезать кусочек отбивной; и то, что она кусает губы, словно хочет что-то сказать, но не знает как; и то, что, отрезав этот чертов кусок, не ест его, а принимается отрезать следующий, и то, что мать успокаивающе похлопывает ее по предплечью, и Гладышев чего-то там подбадривающе подмигивает.

Да, он все видит, и с каждой минутой его это напрягает все сильнее, и сильнее.

В конце концов, не выдержав, он решает, что с него хватит. Машка наверняка уже заждалась. С этой мыслью он выходит на улицу, да только не успевает сделать и пары шагов, как из-за угла выскакивает огромный пес и, оскалив зубы, начинает рычать, готовый броситься. Борьку бросает в пот от шарахнувшей в кровь убойной дозы адреналина. Он уже готов схватить стоящую неподалеку метлу, как вдруг за спиной раздается резкое:

— Джим, нельзя!

Как ни странно, пес моментально сменяет агрессию на дружелюбие и, виляя хвостом, подскакивает ни к кому иному, как к Алёне.

Борька изумленно наблюдает, как их с Машкой собака лижет ей руки и ластиться с такой безумной радостью, будто она — его хозяйка и самый дорогой в мире человек.

— Значит, это и есть Джим, — тянет Шувалов задумчиво, чувствуя какой-то подвох, особенно, когда девчонка, тяжело сглотнув, поднимает на него виноватый взгляд.

— Да, это он, — выдавливает она хрипло, нервно закусывая нижнюю губу.

— И он тебя слушается, — словно хищник, почувствовавший кровь, интуитивно Борька пытается нащупать то, что от него ускользает. И очередное, едва слышное «да» подсказывает, что он на верном пути. — Почему? — задает он, наконец, вопрос, не дававший ему покоя весь последний час.

Девчонка судорожно втягивает воздух и отводит взгляд, и Борьке это не нравится. Совсем не нравится.

— Потому, что это я… Я его нашла, — признается Алёна шепотом.

— То есть? — все еще ничего не понимая, смотрит на нее Борька во все глаза, уже не сомневаясь, что ответ его просто-напросто уложит на лопатки.

— То есть… — договорить Алёна не успевает, из дома выходит Гладышев и не терпящим возражений тоном произносит:

— Алён, зайди в дом. Я сам все объясню.