Глава 21

— Ну? И какого хрена? Че это за цирк с конями? — еле дождавшись, когда обожаемая всеми Алёнушка скроется в доме, нетерпеливо требует Шувалов ответ.

— Опять ты со своими конями, — закатывает Гладышев глаза, но Борька прекрасно понимает, что друг просто-напросто тянет время.

— Твою мать, ты долго будешь жевать сопли?! — взрывается он. Сказать, что его достало весь вечер чувствовать недомолвки — не сказать ничего. Такого острого предчувствия чего-то, чего он никак не может понять, он еще никогда не чувствовал. И это просто сводит с ума, безжалостно играя на натянутых до предела нервах, как на перетянутых струнах гитары. Борьке даже кажется, что он слышит их звон в ушах.

— Слушай, не дави, — морщится Гладышев и, выдохнув с шумом, будто перед решительным броском, заявляет, отправляя Борьку в нокаут. — В общем, Машка твоя еще в первый год, в ноябре слилась. Спуталась с каким-то армяшкой и жила с ним. Вот… Такие дела, Борян.

Олег поджимает губы и отводит взгляд, а Шувалова, будто парализует. Смотрит на друга и ни черта не понимает, в ушах только нарастает гул, а вместе с ним что-то такое… Такое сильное и неумолимое. Оно растет, как дрожжевое тесто в тесной кадке, пока не заполняет изнутри все пространство и не начинает лезть наружу каким-то идиотским, припадочным смехом.

Наверное, это шок, а может ему и правда смешно. Развели же, как лоха! А ведь где-то глубоко-глубоко в душе он знал правду. Знал с самого начала. Чувствовал в каждом письме. Да и как не чувствовать?! Машку, будто подменили, будто и не она вовсе писала. Но он поверил. Поверил в то, что способна бороться с трудностями, работать, быть чем-то увлечённой, дружить, ждать, любить — в общем, быть той, кем можно восхищаться, гордиться и ради которой хочется сворачивать горы.

И Шувалов был готов не то, что горы свернуть, весь мир к ее ногам бросить, но вовсе не потому, что наивный дуралей, верящий в силу любви и в то, что люди меняются, хотя и это нельзя отрицать. В первую очередь, причиной был Гладышев: его слово, принципы, взгляды на жизнь не вызывали ни единого сомнения. Шувалов был уверен в нем, как в самом себе и считал, что, если на кого и можно положиться, так это на Олега. А в итоге… нож в спину. Хотя это даже не нож, а что-то похуже. Нож означает, что тебя хотя бы боялись, принимали за равного, а из Шувалова планомерно делали дурака.

Перед глазами проносится, как он радовался каждому письму, зачитывал до дыр, запоминая каждую строчку. В мороз, на пробирающем до костей ветру, лишь бы никто не отвлекал, лишь бы только он и она хотя бы на полчасика.

Каждое ее письмо он хранил, как гребанное золото, в металлическом ящике на замке, чтобы не отсырели, не потерялись или какой-нибудь придурок из экипажа не прочитал.

Эти письма были для него всем. Он ими жил. Искренне переживал, волновался. Порой, не спал ночами, думая, как помочь, что сделать, чтобы Машке было полегче, чтобы она не убивалась на паршивой работе, где все на нее смотрят волком. Чтобы больше отдыхала, и все у нее получилось на конкурсе.

Пока он, словно блажной придурок, глядя в потолок каюты, строил по ночам планы, придумывал, что напишет ей в ответ и мечтал, как они переедут в домик в конце улицы, сделают там ремонт, а после рванут на море, она насмехалась над ним, потешалась над его чувствами или, что еще хуже, жалела его. Жалела и выдумывала сказочки для глупого, влюбленного мальчика Бори, раздвигая ноги перед взрослым и наверняка состоятельным мужиком.

И ведь как убедительно врала, тварь! Завод, плохой коллектив, чертов конкурс, подруги-медсестры, съемная квартира.

Да, господи, целая жизнь! Жизнь, которой не было и которую он, как полный кретин, прожил от начала и до конца. Два года.

Два гребанных года иллюзий! Семьсот тридцать дней его жизни в пустоту! Черт возьми, у Шувалова в голове этот дурдом не укладывается! Он чувствует себя шизофреником, которого только-только выпустили из психушки.

Весь его мир переворачивается с ног на голову. Разбивается, как стеклянная витрина об реальность на тысячи осколков прямо у него на глазах, и он ничего, абсолютно ничего не может сделать, только стоять под этим острым, словно бритва дождем и сжимать, как придурок, кулаки от бессилия и отчаяния, ибо у него ничего не осталось. Ни девушки, которая его любит и ждет, ни друга, с которым он вырос и на которого всегда мог положиться, ни планов на жизнь, ни, собственно, жизни.

Вся его жизнь оказалась фейком. Выдумкой лживой суки, не сумевшей даже найти в себе смелость сказать гребанную правду.

При мысли об этом внутри начинает нестерпимо гореть, словно все те восемьдесят семь проклятых письма облили керосином и подожгли, но они не вспыхнули, а затлели. Затлели едким, клубистым дымом, вызывая удушье и дикую, совершенно неконтролируемую злость, подстегивающую пойти и спросить за все это дерьмо: за эту, разъедающую его кислотой, боль и невыносимое унижение, когда чувствуешь себя настолько жалким, размазанным по асфальту, что хочется просто сдохнуть или кого-нибудь убить.

На этой уничижительно волне Борька и сам не понимает, как срывается с места. Глаза застилает пылающей красным маревом пеленой, и он уже ни черта не соображает, поэтому, когда Гладышев встает у него на пути, без лишний слов толкает его в грудь, цедя сквозь зубы:

— С дороги ушел, пока я тебе башку не снес.

— Куда собрался? — побелев, упрямо стоит на своем Гладышев, будто старший брат, готовый сию же секунду вправить мозги непутевому младшему. Это окончательно выводит Борьку из себя, и он просто звереет.

— Я тебе сказал, ушел с дороги! — повышает Шувалов голос.

— Успокойся!

— Что? Успокоиться? Ты мне будешь говорить успокоиться?! Ты охренел? Ты, сука, кем себя вообще мнишь? — переходит Шувалов на ор. От мысли, что из-за этого, считающего себя умнее всех, козла из него лоха сделали, его начинает трясти, как припадочного. Такое бешенство накатывает, что он не выдерживает и со всего маха бьет ему под дых.

Гладышев сгибается пополам, жадно ловя воздух ртом, но Борьке мало. Слишком хреново и стыдно.

Этот стыд человека, гордость и достоинство которого стерли напрочь, выжигает его изнутри каленым железом, и не в силах справиться с ним, он снова бьет. Кулаком прямо в челюсть. Гладышев падает, где-то на заднем фоне раздается испуганный, женский визг, но ему уже плевать. На все плевать! Он раздавлен, разочарован, убит.

Бросается снова на причину всего этого хаоса и не может остановиться. К счастью, Гладышев кое-как успевает уворачиваться и даже защищаться, но, конечно, против такой мощи да еще и мастера спорта по борьбе, у него нет ни единого шанса. И он это прекрасно понимает, однако злость и желание что-то доказать придает сил.

— Придурок, я пытался сделать, как лучше, чтобы ты не натворил дел! — орет он и наносит Борьке несколько четких ударов, рассекая бровь.

— Да пошел ты! — молниеносным джебом разбивает ему Шувалов нос, вызверившись еще больше. — Кто ты такой, чтобы лезть в мою жизнь со своим «как лучше»?! Кто ты, мать твою, такой?!

— Твой друг! Тот, кому не все равно!

— В жопу иди с такой дружбой, слышишь, в жопу!

Наверное, Шувалов бы его и в самом деле избил до полусмерти, если бы из дома не высыпали перепуганной гурьбой родственники и друзья, и не кинулись их разнимать.

Кто-то перехватил его за пояс и потащил в другой конец двора. Борька еще что-то кричал, рвался, Гладышев не оставался в долгу и орал что-то в ответ. Где-то неподалеку плакала навзрыд его мать, повторяя, словно мантру:

— Что же вы творите?! Что творите?!

Ее отчаянные всхлипы приводят Шувалова в чувство и так гадко становиться, хоть вой.

— Да отпустите, я спокоен! Все нормально, — раздраженно сбрасывает Шувалов удерживающие его руки.

Двоюродные братья неуверенно переглядываются, но потом все же расходятся в стороны, открывая перед ним жуткую картину шокированной родни и друзей, плачущих матери с крестной, и утирающего кровь с разбитой рожи, Гладышева. Но что самое поганое — все смотрят на Борьку так, словно чего-то ждут.

Впрочем, наверняка извинений, но вот чего-чего, а извиняться Шувалов точно ни перед кем не собирался, как и выслушивать нотации, и прочую ерунду, которая наверняка сейчас посыплется со всех сторон, как из рога изобилия, поэтому не дожидаясь, когда все придут в себя, разворачивается и идет прочь. Подальше от всей этой неразберихи.

Правда, не успевает он сделать и пары шагов, как в спину ударяет бесцветный голос Гладышева:

— Не ходи к ней. Она не писала тебе с ноября. Я попросил другую девушку.

Шувалов замирает, как громом пораженный и не знает, что сказать. Он думал, что унизить его сильнее и шокировать уже нельзя. Оказывается, можно, очень даже можно. Можно впустить в его личную жизнь не пойми кого и препарировать, словно лягушонка, играя его чувствами.

В эту секунду он жалеет, что не убил этого сучонка, которого считал своим лучшим другом. Оказывается, Машка была права насчет него. Впрочем, они оба были правы по отношению друг к другу. Видимо, не зря говорят, рыбак рыбака видит издалека. Две твари, а он — просто дебил, верящий, что твари могут вести себя по-человечески.

Вмазать бы этой свинье, чтоб кровью захлебнулся, да только злости не осталось. Вообще ничего, кроме одного единственного вопроса.

— Кого? — обернувшись, выдавливает Шувалов через силу, а в следующее мгновение натыкается взглядом на застывшую рядом с матерью, сжавшуюся в комок Алёнушку, и в голове моментально щелкает. Все вдруг становиться на свои места, пазлик к пазлику, настолько очевидно, что у Шувалова невольно вырывается смешок.

Он смотрит на эту зареванную, глядящую на него во все глаза девчонку, и внутри что-то с хрустом ломается, стоит только вспомнить, как он перед ней все свое нутро наизнанку: все мечты, нелепые чувства, жалкие планы, идеи — да всего себя во всей своей слепоте и глупости влюбленного осла, которого настолько обесценили самые дорогие ему люди, что даже не потрудились проявить хоть капельку уважения и деликатности к тому, что называется «личное». Что уж говорить о ней — абсолютно чужой ему девке, наверняка решившей, что это даже весело?!

Однако, несмотря на то, что она пятая спица в колеснице во всей этой заварушке, почему-то именно ее он ненавидит в этот момент больше всего на свете. Настолько, что хочется подойти и свернуть ей шею, только бы не чувствовать этот пекущий, обжигающий кипятком стыд, только бы не видеть этот все понимающий, полный сочувствия и жалости взгляд.

Пошла она со своей жалостью! Еще одна сука, не видящая берегов.