Глава 22

Боже мой! — единственное, связное, что крутится у Алёнки в голове. Чувство, будто это не Гладышева, а ее избили. Полнейшая дезориентация и тотальный ужас.

Глазкова смотрит в пылающие гневом и ненавистью, но при этом совершенно больные глаза Шувалова, и ей кажется, она его боль ощущает даже физически.

Ее трясёт, как в лихорадке, слёзы не переставая бегут по щекам, а в груди горит, печет адским огнем. Алёнку захлестывает чувством вины и сожаления.

Никогда ещё в своей жизни она ни о чем так не жалела, как обо всей этой затеи. Быть причиной такой боли слишком тяжело. Да, и если бы только боли… Они же с Гладышевым просто-напросто раздавили Борькину гордость, ранили его так сильно, как, наверное, даже Машка не смогла бы.

Чтобы понять это, достаточно заметить тщетные Борькины попытки контролировать мимику. Он плотно сжимает губы, но они все равно подрагивают, как и крохотная, едва заметная мышца под глазом. Но Алёнка все видит, все замечает. Насмотреться не может, несмотря на весь ужас ситуации.

Шувалов шумно, прерывисто дышит, словно изо всех сил пытается сдержать рвущуюся из него бурю и не дать в очередной раз волю сбитым в кровь кулакам. Но, видимо, поняв, что у него не получится, окидывает Алёнку напоследок презрительным взглядом, в котором отчетливо читается все, что он о ней думает и, резко развернувшись, идёт к воротам.

Глазкова судорожно выдыхает и едва не оседает на ступеньки крыльца. Это немое презрение бьет наотмашь. Так нестерпимо больно становиться, что хочется зареветь в голос, только бы не чувствовать это душащее отчаяние и смятение.

Честно, лучше бы Шувалов на нее наорал, выплеснул к чертям собачьим весь свой гнев, чем вот так, молча, будто ему даже противно с ней разговаривать. Впрочем, не «будто», а в самом деле противно, и самое ужасное, что Алёна его прекрасно понимает. Да только толку-то?

Ей-то теперь, что с этим делать? Что ей, черт возьми, теперь делать, она ведь так его ждала?! Она ведь в него по уши. Так сильно, что смотреть, как он уходит и знать, куда и к кому, просто невыносимо. На части рвёт. На ошмётки. И страшно становиться.

До безумия страшно. За него, за себя, за все те мечты и планы, что они вместе построили. Поэтому, ни черта уже не соображая, Алёнка сбегает вниз по ступенькам и не обращая внимания на предостерегающие крики, бросается следом за Шуваловым.

— Боря, подожди! — перехватывает она его у ворот, вцепившись в протянутую к замку руку, и сама пугается своего необдуманного, сумасшедшего порыва, когда Шувалов, окаменев, замирает на мгновение, а после, все также, не глядя, резко сбрасывает Алёнкину руку со своей.

— Руки убрала! — выплевывает он, не скрывая угрозы, и открывает ворота. А Глазкова впадает в такое отчаяние, что, наплевав на гордость и инстинкт самосохранения, снова хватает его, теперь уже за футболку.

— Боря, пожалуйста…

— Ты, блин, глухая или тупая?! Убери свои руки, сказал! — повышает он голос и раздраженно отталкивает ее. Не сильно, но достаточно, чтобы к ним тут же подбежали родственники и Гладышев.

— Шувалов, держи себя в руках! — загородив собой Алёнку, цедит он разбитыми губами.

— Пошёл на хрен!

— Боря, я могу все объяснить, давай, поговорим, — тараторит Алёнка, захлёбываясь слезами, зная, что другого шанса у неё не будет. Впрочем, Шуваловский ответ даёт понять, что его и не было.

— В жопу себе засунь свои разговоры. Ты вообще кто такая, чтобы что-то мне объяснять? — он приподнимает бровь, а у Алёнки кончаются все слова.

Да и что сказать? Я та, кто полтора года жила от письма до письма? Кто также, как и ты, упала в них с головой, и наивно верила, что все будет хорошо, а теперь разочарована, и разбита не меньше твоего?

Пф… Нужны ему ее излияния. Да и не настолько она еще потеряла гордость, чтобы признаваться в чувствах парню, заведомо зная, что он не то, что взаимностью не ответить, а вообще пошлет к черту, и все, что ей останется — смотреть ему вслед и утирать бегущие по щекам слёзы.

— Алёнушка, детка, иди сюда, — притягивает ее в свои объятия Любовь Геннадьевна. — Не плачь, моя хорошая, все наладится. Просто ему нужно время. Переварит ситуацию, перебесится, и тогда поговорите, а пока не надо к нему лезть, пусть идет.

— А если он… — Алёнке хочется сказать «к ней», но остатки гордости заставляют вовремя прикусить язык и выдавиться через силу, — что-нибудь натворит?

Однако Любовь Геннадьевна ее прекрасно понимает.

— Пусть. Сходит, посмотрит, сравнит. В конце концов, свои мозги ему в голову не положишь и от всего не убережешь.

Алёнка тяжело вздыхает. Так-то оно так, но как же тяжело смириться с таким положением вещей. Увы, ничего иного ей не остаётся. В конце концов, а чего она ждала?

Хороший вопрос. Если честно, Глазкова и сама не знает. Но уж точно не того, что окажется для Шувалова «кобыленью», с которой он даже считаться не станет.

«Ты вообще кто такая, чтобы что-то мне объяснять?» — до сих пор звучит в ушах, вызывая у неё ядовитую усмешку.

И правда, кто она вообще такая?

Дура не иначе. Ибо только дура может, настолько забыться и потерять связь с реальностью, чтобы в самом деле скопить деньги на чертов домик, и даже на море. Кому скажи, засмеют.

Все-таки мама была права, не стоило ей ввязываться в это дело, хотя теперь, конечно, уже поздно посыпать голову пеплом. Теперь остаётся только, как Любовь Геннадьевна и сказала, ждать. Правда, чего, не ясно.

Алёнка оглядывает понурых Борькиных родственников и друзей, и на душе становиться совсем погано. Тетя Люба пытается ее приободрить, но Глазкова не в состоянии даже сделать вид, что у нее есть силы справиться с ситуацией. Нет их. Все истратила на то, чтобы прийти сюда и весь вечер ловить недоуменный Борькин взгляд.

Единственное, чего ей сейчас хочется — это забраться под одеяло в своей комнате, обнять подушку и выплакать весь ужас, и разочарование сегодняшнего дня, на который она возлагала такие надежды.

К счастью, вскоре Гладышев и его родители предлагают ей поехать с ними домой. Не видя смысла травить себе душу и доставлять тете Любе лишнее беспокойство, Алёнка соглашается и, сердечно распрощавшись с Борькиной родней в надежде, что не навсегда, идет к машине Гладышевых.

В дороге каждый думает о своём. Родители Олега поначалу пытаются вовлечь ребят в разговор, подтрунивают над сыном заезженным «шрамы украшают мужчину», но поняв, что ни Олег, ни Алёнка не находят в ситуации ничего смешного, оставляют их в покое. Глазкова с облегчением выдыхает, поддерживать разговор ради приличия у нее совершенно нет настроения.

Отвернувшись к окну, она невидящим взглядом провожает проносящиеся мимо огни фонарей. На душе пусто, тоскливо и бесцветно, будто разъело все краски и выжало до нитки. Не осталось ни слез, ни желаний, ни сил. И с одной стороны, это даже хорошо, нет ревности и думок — с Машкой ли Шувалов, и как пройдет их встреча, но с другой — невозможность заполнить в себе пустоту повергает в жутчайшее отчаяние.

— Ты как? — шепчет Гладышев, придвинувшись поближе.

— Никак, — абсолютно индифферентно пожимает Алёнка плечами, потому что по-другому ее состояние и не назовешь. Не придумали еще таких названий.

— Извини, мне жаль, — тяжело вздыхает Олег.

Глазкова хмыкает. Ей-то, как жаль, кто бы только знал. Что-что, а свое восемнадцатилетие она точно никогда не забудет. День рождение, определенно, удался. Да, здравствует взрослая жизнь! Вот ты, оказывается, какая…

— Не надо было тебе приходить, — продолжает Гладышев. — Пусть бы остыл, тогда бы познакомились.

Что ж, пожалуй, Олег прав. Ей не стоило идти на поводу у своих надежд, любопытства и упрямства. Так было бы разумно и, как ни крути, проще. Но разве она ищет легких путей?

Нет, и ещё раз нет. Не та у нее натура, чтобы отсиживаться в стороне. Смелость, граничащая с глупостью и оптимизм на грани дебилизма — это всё она, Алёна Глазкова. Одно утешало: какой-то именитый психолог говорил, что именно устойчивость к неудачам и огромный подкожный слой совершенно-неоправданного оптимизма и отличает успешных людей от неудачников.

Алёнке эта мысль в силу эффекта Барнума очень нравилась и не позволяла опускать рук. Вот и сегодня не позволила, хотя после «кобылени» Глазкова едва могла дышать от унижения и обиды.

Перед мысленным взором проносилось полное надежд и предвкушений утро, и хотелось провалиться сквозь землю.

Господи, как же она волновалась, выбирая наряд и прическу! Как ей хотелось понравиться, очаровать Шувалова с первого взгляда. Она с такой ответственностью и щепетильностью подошла к каждой мелочи: маникюр, педикюр, маски для лица и волос, духи и лосьон для тела… Чем только она не намазала свою многострадальную кожу в надежде произвести впечатление. А в итоге все напрасно. Ее забраковали, даже толком не рассмотрев.

Как она дошла на деревянных ногах до дома и оказалась в своей комнате, Алёнка помнит смутно, другое дело — случившийся с ней позже припадок. Никогда ещё ей не было так стыдно.

Она с остервенением срывала с себя платье, сережки, стирала макияж и почти ненавидела Шувалова. Никто до него так не подрывал ее самооценку. Казалось, после такого унижения она уже не сможет поднять головы.

К счастью, как это обычно бывает, истерика вскоре сошла на «нет», Алёнка взглянула на себя в зеркало и решила, что так просто не сдастся.

Да и с чего бы? Она не какая-то уродка: не косая, не кривая, не страшная, а вполне себе симпатичная, даже красивая девушка с отличной фигурой и, если Шувалов этого еще не разглядел, ну значит, придётся помозолить ему глаза подольше.

В конце концов, не для того она полтора года его ждала и никуда не ходила, а предложения, между прочим, поступали. И часто! Так что Боречка задолжал ей кучу свиданий, пора возвращать долги. Как говорится, нравится не нравится — терпи, моя красавица.

С таким воинственным настроем Глазкова отправилась к Шуваловым, приготовившись бороться за Борьку, за их общие мечты, прошлое и правду. Если бы она знала, чем все обернется, осталась бы, пожалуй, дома, хотя тоже не факт. Но в любом случае теперь от ее воинственности не осталось и следа. Ничего доказывать Борьке уже не хотелось. Достаточно было, чтобы он просто простил и не смотрел ощетинившимся, раненым зверем. От этого взгляда у Аленки было чувство, будто с неё содрали розовые очки вместе с кожей. Ситуация больше не казалась такой уж безобидной и оправданной, а в голове на репите крутился один вопрос: «что теперь будет?».

— Слушай, не расстраивайся. Борька, он взрывной, но отходчивый. Покипит — покипит, люлей всем раздаст, да и успокоится, — словно прочитав ее мысли, заверяет Гладышев.

— И ты правда в это веришь? — вырывается у Алёнки ироничный смешок.

— А что еще делать? — разводит Олег руками.

— Ну, да, — с вымученной улыбкой соглашается Глазкова и, тяжело вздохнув, снова отворачивается к окну.

Остаток пути они проводят в молчании. Только оказавшись в подъезде, у дверей Алёнкиной квартиры Олег нарушает его.

— Ладно, ты давай, сильно не грузись, нормально все будет. Я завтра зайду, — похлопав ее по плечу, прощается он, но, поднявшись, на пару ступенек, добавляет. — Если жарко будет, поедем купаться, подружек зови из своего дома моделей.

— Кому что, а тебе лишь бы подружек, — бурчит Алёнка себе под нос, вставляя ключ в замок.

— Я вообще-то о тебе думаю, чтоб ты не заскучала в тесной, мужской компании.

— Да-да, охотно верю, — закатывает Глазкова глаза и, махнув рукой, скрывается в квартире.

А дома ее встречают сюрпризом: взволнованные родители с тортом, поздравлениями, праздничными колпаками на головах и счастливыми улыбками, начинают прямо в коридоре скандировать:

— С днём рождения тебя! С днём рождения тебя! С днём рождения, Алёнка! Поздравляем тебя!

— О, боже, мам, пап! — не в силах подобрать слов, переводит она ошеломленный взгляд с одного родителя на другого. — В субботу же хотели праздновать…

— Давай, загадывай желание, пока свечи не растаяли. Суббота-субботой, а день рождение у тебя сегодня, — назидательно замечает Евгений Дмитриевич и подносит к ней торт с зажженными свечами.

— Давай, солнышко, задувай, — вторит ему мама.

Алёнка, тронутая до глубины души, сглатывает подступившие слезы и, втянув с шумом воздух, задувает восемнадцать огоньков. Ей не нужно ломать голову над желанием. Оно у нее одно — Шувалов. Ее Шувалов, с которым они смеялись, делились сокровенным, строили планы и были на одной волне.

Как ни странно, несмотря на все произошедшее, она до сих пор надеется и верит, что все еще будет, все еще у них с Борькой впереди. Пусть это глупо, наивно и мечтательно, но иначе она просто не может. С ума сойдёт.

Кое-как выпив с родителями по бокальчику шампанского, она ссылается на усталость и идёт в свою комнату. Родители делают вид, что верят и ничего не спрашивают, не давят на неё, за что она им безмерно благодарна. Рассказывать о случившемся Алёнка не в силах.

Закрывшись в своей комнате, она достаёт Борькины письма, перечитывает и вновь начинает плакать. В конечном счёте, измотав себя до судорожной икоты, бросает заветную стопку в ящик с нижним бельём и выключает свет в надежде заснуть, но сон приходит только под утро.

На следующий день Аленка просыпается в полдень. За окном моросит мелкий дождь, что несказанно ее радует. Ехать на речку и лицезреть жизнерадостные лица друзей нет совершенно никакого желания и сил. Голова гудит, настроение на нуле, а отражение в зеркале оставляет желать лучшего и ни душ, ни крепкий кофе не спасают ситуацию. Приходиться по маминому рецепту охлаждать в холодильнике ложки и прикладывать к опухшим векам.

Как назло, в этот же самый момент раздается звонок в дверь.

Не сомневаясь, что это Гладышев, Алёнка, не убирая с глаз ложек, идет открывать дверь.

— Ты как всегда вовремя, — быстро щелкнув замком, возвращает она ложку на место, пока та не нагрелась, но тут чувствует аромат парфюма, которым она столько раз тайком дышала, и сердце, сжавшись, перестает биться.