Глава 23

Господи, ну, почему ей так везет?!

Покраснев до корней волос, Глазкова резко убирает ложки и испуганно смотрит на застывшего в дверях Шувалова. Он выглядит еще хуже, чем она: бледный, с черными от недосыпа тенями под глазами, разбитой губой и рассеченной бровью, но тем не менее, ему в отличие от нее идет такой потрепанный, рок-н-рольный видок.

— П-привет! — судорожно выдыхает Алёнка, не зная куда деть проклятые ложки. — А ты… ты что-то хотел?

На мгновение в душе вспыхивает робкая надежда, что возможно, он пришел извиниться, поговорить, но она тут же со стыдом и разочарованием угасает, стоит только Борьке начать говорить.

— Мне нужны мои письма, — цедит сквозь зубы, сверля её тяжелым, пронизывающим насквозь взглядом.

У Алёнки внутри всё сворачивается жгутом, дыхание перехватывает, и слова застывают на кончике языка.

Да и что сказать? Глазкова не знает, смотрит испуганно в любимые глаза и от растерянности даже дышать не может.

Шувалов же, недолго думая, отодвигает её в сторону и бесцеремонно проходит в квартиру. У Алёнки сердце обрывается от прикосновения его горячих ладоней к плечам. Пока она приходит в себя, он безошибочно определяет её комнату и, войдя, с ходу начинает переворачивать всё вверх дном. На пол летят тетради, учебники, серёжки, браслеты, помады, тени, кофты…

Глазкова смотрит на эту вакханалию и от шока не может с места сдвинуться. Однако, когда Боря открывает шкаф с её нижним бельем, внутри что-то щёлкает. Кровь вскипает от возмущения, смущения и еще тысячи диких эмоций.

— Шувалов, ты охренел? — вскричав, подбегает она к нему и, задыхаясь от стыда, выхватывает из его рук стопку трусиков, которые тут же разлетаются разноцветным конфетти по полу. — Ты совсем больной?! Что ты творишь? Это моё нижнее бельё, придурок!

— Да что ты?! А это моя жизнь! — отыскав заветную стопку писем, припечатывает Шувалов.

И Алёнке нечем крыть. Сравнение не в бровь, а в глаз. Вот только теперь это и её жизнь тоже, и Глазкова ни за что не позволит просто взять и забрать её. Поэтому преграждает Шувалову путь и, вырывав из его рук перевязанную пачку, прячет за спину.

Боря бледнеет от гнева и начинает медленно надвигаться на неё, отчего у Алёнки сердце ухает вниз.

— Сейчас придут мои родители, — предупреждает она дрожащим голосом, пятясь от него к стене.

— Мне плевать, кто там у тебя придёт. Живо отдала мне мои письма, иначе я за себя не ручаюсь! — рычит он, загоняя её в угол.

Алёнка упрямо качает головой, хоть и понимает, что это бесполезно. Ей не справиться с этой горой мышц и тоннами звериной злобы, но она всё равно готова насмерть отстаивать то немногое, что осталось от её самых счастливых дней.

— Если только подойдешь ко мне, я закричу. Я буду крича… ааа… — не успевает она ничего понять, как Шувалов перебрасывает ее через плечо, словно первобытный человек свою добычу, и уже в следующее мгновение она, абсолютно дезориентированная, летит на кровать. Стопка писем выпадает из ее ослабевших рук и отлетает к стене.

Шувалов, быстро сориентировавшись, перегибается через Алёнку, придавив ее своим мощным телом, и уже почти дотягивается до заветной пачки, но не тут-то было. Разозлившись, Глазкова со всей силы пинает его ногой в бедро, отчего Борька, смачно выругнувшись, едва не взывает от боли, хватаясь за ушибленное место, Алёнке этого хватает, чтобы извернуться ужом и перехватить письма. Правда, триумф ее длиться недолго, Борька быстро приходит в себя. Между ними завязывается трехсекундная борьба.

Алёнка, едва не плача, бьется изо всех сил, пыхтит, рычит, изворачивается, но Шувалову ее попытки, что мертвому припарки. Распластав ее на кровати своим телом, перехватывает ее руки и заводит ей над головой, да так и застывает, устремив потемневший взгляд на разошедшиеся полы тонкого, летнего халатика.

Алёнка леденеет от ужаса, прослеживая его взгляд. От шока она не знает, что делать. Смотрит на свою оголенную, левую грудь и раздвинутые под Шуваловым ноги, и едва может дышать. Их тела находятся в такой недвусмысленной позе, что Глазкову одновременно бросает в холод, жар и краску.

Встречается с горящим взглядом зелёных глаз и судорожно выдыхает, ощущая через трусики, что и Шувалова все это не оставляет равнодушным, но осознать свои чувства по этому поводу ей не удаётся. Борька резко отстраняется и, поморщившись, окинув ее взглядом, широким шагом покидает комнату.

Когда раздаётся щелчок захлопнувшейся, входной двери, Алёнка отмирает. Лихорадочно стягивает полы халата в кулаке и поджимает дрожащие ноги.

Господи, он ведь мог сделать с ней все, что угодно, если бы захотел!

Нет, она, конечно, не сомневается, что Шувалов не переступил бы черту, но все же… как-то же она оказалась под ним расхристанная с раздвинутыми ногами.

Черте что!

Алёнка со стоном роняет голову на колени, ей неловко и в то же время очень-очень волнительно. Внизу живота все подрагивает, а в голове крутиться идиотская мысль, что она-таки не зря покупала кружевное белье, вон Шувалова, как проняло, даже про письма забыл.

Хмыкнув, Глазкова поднимается с кровати и, спрятав свое сокровище понадежнее, принимается за уборку. Настроение у нее изрядно улучшается, несмотря на неопределенность.

Выучив пару билетов к вступительным экзаменам, вечером она с легким сердцем отправляется на прогулку с Таткой, которой не терпится узнать все подробности вчерашней встречи.

Алёнка без утайки делится с подругой всем произошедшим, ибо держать в себе такой ураган нет никаких сил, Татка же, пока слушает, успевает схомячить свое и ее мороженное, и запить это все банкой колы.

— Тебе надо его сейчас дожимать, пока он тепленький и голодненький, — авторитетно заявляет она, когда Алёнка заканчивает свой рассказ.

— Думаешь, это что-то значит? — смущенно спрашивает Глазкова, хотя прекрасно знает ответ, и прямолинейная Татка не дает ей в нем усомниться.

— Что «это»? Его вставший член после двухлетнего воздержания? — не скрывая иронии, приподнимает она тонкую бровь. — Прости, Лёнчик, но не думаю.

Словно в подтверждение ее слов Алёнка замечает на другой стороне аллеи огромную, хохочущую компанию парней и девчонок, а среди них знакомую, мощную фигуру в обнимку с какой-то грудастой девкой.

Алёнка замирает, как вкопанная в надежде, что обозналась, но ее грохочущее в ушах, сжимающееся сердце знает, что нет.

Шувалов это, попивает пиво в компании своих друзей с борьбы. На коленях у него сидит блондинка, но не Машка, однако с таким видом, будто всегда там и была. Шувалов, поглаживая ее бедро, как ни в чем не бывало болтает о чем-то с сидящим рядом парнем, не обращая внимания на бренчащего рядом горе-гитариста. Алёнке же кажется, это не расстроенные струны жалобно стонут, моля о пощаде, а ее сдающие, истрепанные нервы.

Почему-то она и подумать не могла, что Борька вот так запросто найдёт, с кем справить нужду.

«А как же любовь?» — хочется ей спросить у него. — «Ты же, черт тебя побери, ещё вчера любил свою Машку и не мыслил себя без неё!»

Может, это наивно, но у Алёнки в голове не укладывается, как у мужиков так получается. Понятно, что он обижен, зол на весь свет, но разве эта обида и злость способны заглушить то всеобъемлющее, не поддающееся контролю, разрывающее на части чувство, когда тебе воздуха не хватает, когда тебе своя собственная кожа мала и никто, абсолютно никто не нужен, кроме одного-единственного человека на Земле?

Глазкова не понимает. Просто не понимает, как он так может. Что это вообще за любовь такая?!

— Девчонки, присоединяйтесь к нам, — кричит им какой-то парень из Борькиной компании. Татка что-то кокетливо отвечает, а Алёнка прибавляет шагу, стараясь сделаться незаметной и не смотреть в сторону Шувалова, но тут слышит его небрежное:

— Эй, Алёна.

Глазкова застывает, словно громом пораженная, и медленно, дрожа всем телом, оборачивается, неимоверным усилием воли заставляя себя встретиться с ним взглядом и спокойно приподнять бровь.

— В глазок смотри в следующий раз, а то мало ли… — усмехнувшись, будто видя ее насквозь, бросает Шувалов снисходительно, и наносное Аленкино спокойствие слетает с нее, как шелуха на ветру. Эта то ли насмешка, то ли забота, то ли что вообще… выбивает все пробки и отключает разум.

— Да пошел ты! — выплевывает Глазкова, и чтобы не высказать все, что на душе, резко разворачивается, и спешит прочь. Глаза жжет от невыплаканных слез, а внутри все обливается кровью.

Кое-как попрощавшись с Таткой, она бежит домой, где, закрывшись в своей комнате и достав проклятые письма, плачет навзрыд. Она чувствует себя преданной, хоть и понимает, что Шувалов ей ничего не должен.

Понимать, то понимает, но в груди все равно каленым железом выжигает обида.

Несколько раз Аленка порывается порвать все эти, ничего не значащие признания и рассуждения, но скомкав одно из писем, чувствует, что только делает себе больнее. Как бы там ни было, а, оказывается, не готова она еще расстаться со своими иллюзиями, даже зная, что Борька наверняка проведет эту ночь с той грудастой блондинкой.

Глотая слезы, Глазкова до утра сидит на полу среди вороха писем, сверля потолок воспаленным взглядом. Наверное, если бы не родители и необходимость сохранять перед ними лицо, она бы сидела так и дальше, но беспокоить и расстраивать маму не хотелось. Ольге Андреевне хватало Лёшки, у которого на днях должна была быть пересдача.

Брат завалил один из экзаменов в Медицинском, в который поступил в прошлом году и теперь вместо того, чтобы приехать на каникулы домой, вынужден был торчать еще неделю в соседнем городе.

Промаявшись весь день, не в силах ни готовиться к поступлению, ни что-либо делать, Алёнка понимает, если так пойдет дальше и, все ее мысли будут крутиться вокруг Шувалова, от брата она недалеко уедет. Вот только, если у Лёшки есть право на ошибку, то у нее, увы.

Поэтому, сцепив зубы, она раз за разом пытается собраться, но ее проклятый мозг снова и снова, ухватившись за какую-то совершенно отвлечённую мысль, возвращается к Шувалову, словно оставшийся на обочине путник, добирающийся на попутках до дома.

В такой изматывающей борьбе проходит несколько дней. Родители начинают замечать, что с ней что-то не так. Дабы притушить их подозрения и разгрузить голову, Алёнка решает сходить в Дом Творчества.

Да только пока идёт до любимого кружка, все больше утопает в болоте своих переживаний и тоски. В какой-то момент ее засасывает настолько, что она даже не замечает, как дверь на входе резко открывается. Оступившись от неожиданности, Алёнка падает на крыльцо.

— О, господи, девушка, прошу прощение! — моментально подбегает к ней никто иной, как Павлуша. Аленка удивленно открывает рот. Сын Нины Степановны тоже, видимо, узнает ее и с виноватой улыбкой кивает в знак приветствия, но тут же спохватившись, помогает Глазковой встать и стряхнуть пыль с джинсовых шорт. — Сильно ушиблась? Что-то болит? Может быть отвезти тебя в травмпункт?

— Да ну брось, ерунда, — смутившись, отмахивается Алёнка и неловко отступает. От того, что она стоит почти вплотную к незнакомому мужчине и чувствует аромат его терпкого парфюма, смешанного с запахом сигаретного дыма, ей не по себе. Как-то слишком интимно.

— Извини, не знаю, как так вышло, — продолжает меж тем Павел.

— Ничего, все в порядке, я сама виновата. Задумалась и вот, — Глазкова с улыбкой разводит руками, не зная, что еще сказать. Зато Павел не теряется.

— Даже не пытайся, я не позволю лишить меня удовольствия, как следует, извиниться, — подмигнув, с лукавой усмешкой заявляет он. — Как насчет того, чтобы выпить по коктейлю и немного прогуляться?

— Э-э, сейчас? — опешив от такой прыти, вырывается у Аленки невразумительный смешок.

— Почему бы и нет?

— Мы вообще — то даже не знакомы.

— Как?! Разве маменька еще не расписала мою биографию по часам?

— По секундам вообще-то, — оценив самоиронию, смеётся Аленка, с удивлением обнаружив, что ей с этим мужчиной, который наверняка лет на десять ее старше, очень даже легко.

— Что ж, тогда будем знакомы, Паша — герой хроник Нины Степановны, — протягивает он руку.

— Алёна — верная слушательница хроник Нины Степановны, — подхватив его тон, пожимает ее Алёнка и розовеет от смущения. Паша, задержав на миг ее ладонь в своей, так смотрит, будто завороженный.

— Кажется, формальности соблюдены. Как насчет моего предложение? — наконец, отпустив ее руку, резюмирует он, продолжая прожигать ее все тем же проникновенным взглядом.

— Может, как-нибудь в другой раз, — уклончиво произносит Аленка, неуверенная, что способна сейчас поддерживать какой бы то ни было диалог.

Как ни странно, Паша легко принимает отказ, отпускает какую-то шутку и, наказав быть осторожней, идет к своей машине. Алёнка с улыбкой смотрит ему вслед и чувствует, как на душе становиться тепло.

Все-таки, как ни крути, а внимание симпатичного мужчины всегда приятно. Хотя объективно, у Паши вполне обычная внешность: русые волосы, тонкие черты лица, средний рост, что на фоне Глазковой, конечно, критично, но потрясающая, мальчишеская улыбка, взгляд с хитрицой и обходительность превращали заурядную внешность во что-то интересное. У Паши, что как говорится, была харизма, и это наверняка не оставляло женщин равнодушными. Алёнку уж точно, хотя на ее вкус Звягин несколько худощав. Выглядит это, конечно, элегантно, а не субтильно, но все же…

Словив себя на этой мысли, Алёнка закатывает глаза, бурча себе под нос:

— Лучше бы так к Шувалову присматривалась, может, глядишь, не попала бы в столь идиотский переплет.